Я ему не поверил, но не мог говорить и только активно закивал головой.
— Надо будет боцману объявить благодарность, — сказал Кононов. — За хорошее содержание легководолазной техники.
Потом он заорал:
— Все ко мне! Все живые ко мне!
Я надел ласты, повесил груз на пояс и опустил голову в воду. Холод уже ломил все тело и дурманил сознание.
Я стал медленно погружаться, мысленно как бы отбрасывая первые десять метров. Именно на этих начальных метрах погружения находилось то, что отделяло водолазов от простых смертных, — лежал болевой порог глубины. Здесь плотность атмосферы, давления которой наверху не ощущаешь, материально разлита в отяжеленных молекулах воды, и под их двойным прессом, вентилирующим организм, как сквозняк непроветренную комнату, все, что заперто в человеке, должно распахнуться, уступить природе. Воздух должен протекать свободно, чтоб снимать напряжение воды. Неводолаза на десяти метрах вода остановит, разорвав дыхательные пути. А если ты водолаз и ничего в тебе лишнего, то с этой отметки ты в воду проникаешь, продохнув сквозь себя ее тяжесть, как морской зверь.
«К холоду привыкнуть нельзя», — вспомнил я слова Амундсена…
Спускаясь, я видел, как наверху, куда отлетали пузыри дыхания, медленно мерк дневной свет. Он еще не растаял совсем, когда ничего не стало видно от мелкой рыбешки, крутившейся в верхнем слое. Ее было столько, что она стояла перед иллюминатором как взвесь. Но потом в ее гуще всплыло нечто крупное, и мелочь рассеялась.
Я попытался плыть, изгибаясь спиной, резко двигая руками, и хотя возникло ощущение, что плыву, на самом деле все было не так. Конечно, я продвигался вперед, когда делал замах рукой, но когда возвращал ее для следующего гребка, тем самым отталкивался от воды в противоположную сторону. Поняв бессмысленность своих попыток, я стал погружаться одними ластами. В плотной темноте, окружавшей меня, я пытался услышать какой-либо, хоть слабый, звук, на который можно было бы направиться. Отважные рыбки сопровождали меня, потом начали отставать, повисая на разных уровнях, как елочные украшения.
«К холоду привыкнуть нельзя…»
Ничего не проглядывалось, ни одного пятнышка. Я включил фонарь.
Обнаружил я корабль примерно в десяти шагах в сторону косы. Он был разбит и лежал страшной грудой металла.
Я подплыл ближе, и теперь тральщик лежал подо мной.
Хотя я и спешил, но вскользь осмотрел тральщик, осторожно приподняв люк ахтерпика, а потом заглянул в провизионку, заваленную продуктами. Внутри прови-зионки сразу все зашевелилось, и я не решился ее распахнуть. Людей там все равно не было. Только чуть приоткрыл, чтоб выпустить крысу, которая, всплывая, смотрела на меня как живая.
Люк машины не открывался, и была наглухо закрыта металлическая дверь, ведущая в жилые помещения. Я постучал по ней фонарем, чтоб ребята услышали в посту. Везде звук был глухой. Она находилась под напряжением воды, от которого ее можно было избавить, лишь раскрыв полностью.
Я попытался открыть дверь, но потом остановился и задумался.
А если там еще есть воздушный пузырь, и люди еще могут дышать? Я открою дверь и лишу их последних минут жизни…
Времени на размышления у меня было мало. При работе на глубинах до десяти метров запаса воздуха в акваланге хватает на сорок минут, чем глубже — тем меньше времени…
Я решился. В конце концов, наш тральщик — не лодка, упавшая на глубину триста метров, из которой без аппаратов не выйти на поверхность. По моему мнению, глубина здесь была не более двенадцати метров, и те, кто в сознании, уже вышли и пытаются подняться наверх. Я открыл дверь и стал светить фонарем внутрь.
Никого не было видно. Я вошел внутрь и осторожно поплыл в глубь помещения, едва-едва работая ластами.
Потом я их увидел. Скорее всего, это были матросы-дизелисты. Они лежали в воде в каких-то неестественных позах рядом с машиной. Я подхватил одного за ворот, потом подумал и схватил еще одного. Это было неудобно. Одной рукой я должен был держать и матроса, и фонарь. Я работал ластами изо всех сил, но продвигались мы медленно.
В двери мы застряли, и второго матроса я дергал за воротник, как куль и мысленно страшно ругался. Жаль, что я не мог делать этого вслух, может быть, мне было бы легче.
Я не знаю, сколько времени я поднимался наверх, но я их поднял. Поднял!
Всплыли мы метрах в тридцати от образовавшейся группки «купальщиков». Я переложил одного из матросов из одной руки в другую и держал их за воротники, как щенков. Я переключился на атмосферу, чтобы не тратить воздух из аппарата, и поплыл к группе. В любую минуту я рисковал захлебнуться, но пока мне везло — сильной волны не было, а у меня пока хватало сил высоко держать голову над водой.