Прогулка на катере не входила в мои планы, и я не мог понять, чего человек так орет и волнуется.
Я повернулся на другой бок и стал засыпать…
А потом была темнота, только какие-то яркие пятна периодически мелькали передо мной. Я пытался определить закономерность их появления и не мог.
А потом мне снился странный сон.
Мы делали ремонт в нашей московской квартире — папа, мама и я. Мама, как обычно, принимала решения, командовала, критиковала папу и требовала беспрекословного выполнения ее указаний. Папа пожимал плечами, выполнял мамины решения, огрызался на критику и критиковал меня. Я огрызался на папину критику и исполнял, что укажут.
И в этот момент в квартиру ворвалось какое-то страшное существо, я таких жутких монстров видел только в идиотских американских боевиках типа «Чужой». Многорукое и многоногое, с огромными челюстями, ростом под потолок, оно заполнило всю комнату, страшно шумно дышало и изрыгало пламя и зловоние.
Я растерялся, а потом услышал папин голос:
— Мариша! Я тебе сколько раз говорил, запирай входную дверь. Москва же, не гарнизон. Сколько лет в Москве живем, все не научишься.
Папа взял молоток и стал лупить чудище по голове, по туловищу, по конечностям.
— Что застыл? — сказал он мне. — Возьми что-нибудь, подключайся давай.
Я сбегал на кухню, взял большой кухонный нож и бросился к чудищу.
— Сколько раз говорить, — услышал я папин голос, — не хватай нож. Будешь потом ментам сто лет объяснять, что за нож, зачем нож… И топор не бери по той же причине. Возьми молоток, скажешь, работал, гвозди в стену вбивать собирался.
Папа по-прежнему бился с монстром, чудище изрыгало пламень и поливало все вокруг какой-то едкой зловонной жидкостью. Оно уже испортило купленные нами обои, рулон линолеума, еще что-то.
— Ну что ты будешь делать! — возмущался папа. — Опять придется на «Каширский двор» тащиться…
Мама тоже пыталась подключиться к битве, но папа ее отталкивал и кричал, чтобы она не мешала. Жан громко лаял и тоже бросался на чудище.
— Ты где? — снова услышал я папин голос. — За компом опять сидишь? Я же сказал, возьми молоток.
Я побежал в коридор к тумбочке, где хранились инструменты. Молотка там не было.
— Где молоток? — закричал я.
— Ты здесь дома или в гостях? Никогда не знаешь, где что. лежит. В портфеле возьми в старом, в котором инструменты.
Я достал молоток и тоже бросился на монстра.
Чудище уже стало значительно меньше, оно уже не изрыгало пламени и зловонной жидкости, а только злобно шипело.
— Кушать что будете? — услышал я за спиной мамин голос. — Борщик или пельмешки сварить?
— Сейчас закончим и решим, — ответил папа. — А вообще, что сама будешь, то и мы будем.
Чудище стало совсем маленьким, размером с Жана. Оно жалобно смотрело на нас умными собачьими глазами и поскуливало.
Я опустил молоток.
— Послушай, — сказал я папе. — Может, он дверью ошибся, а мы на него так накинулись.
Папа был еще в пылу азарта и остановился не сразу.
— Что-то я не знаю, к кому бы могла зайти в гости такая чувырла, — сказал он наконец.
— Да мало ли к кому, дом большой.
Папа схватил чудище за загривок и потащил к выходу.
— Я вам устрою веселую жизнь! — кричал он. — Вы у меня узнаете, кого приводить нужно!..
Сон совсем перестал мне нравиться, и я проснулся.
Я лежал в какой-то больничной палате, в меня были воткнуты иголочки и трубки. По трубкам бежали жидкости. За дверью слышался грозный голос отца:
— Поснимаю всех!
Потом его голос стал мягче:
— Иван Емельянович, какие прогнозы?
— Лечим, Николай Степанович, — ответил ему кто-то.
Открылась дверь, и отец вошел в палату. Он был в своем знаменитом спартаковском спортивном костюме.
— Вы мне снились, — сказал я ему. — Ты, мама, Жан и наш дом…
8
Я снова позвонил Рафаэлю.
Мне снова ответил старческий голос.
— Говорит Саша Попов из Москвы, — сказал я, — вы еще не забыли?
— Нет, конечно, не забыл, — сказал он. — Как ваш Зюскинд?
— Как обещал, — удивился я. — Без последнего прочтения лежит в мусорном ведре среди рыбьей чешуи и картофельных очисток.
Он помолчал минутку.
— Вы шутите, — произнес он хрипло.
— Да нет, — возразил я, — в таких делах я веду себя последовательно.
— Боже мой! — сказал он. — Это же была гипербола… Жечь книги — фашизм.
— Хорошо. После разговора с Рафаэлем я верну его на полку.