— Так будет правильно. Сейчас позову Рафаэля.
Почти сразу я услышал голос Рафаэля:
— Доброй ночи, Саша!
— Барэф, Рафаэль.
— Что случилось?
— У меня проблема. С недавних пор я стал ненавидеть богатых людей. С той же поры не знаю, как относиться к тебе.
— Понимаю, — сказал Рафаэль, усмехнувшись. — Ты также считаешь, что сосед, купивший иномарку — вор и кровопийца трудового народа. Поэтому ты поджигаешь его почтовый ящик и пачкаешь его дверь.
— Ну, ты и сказал! — обиделся я.
— А это тебе за богатея Рафаэля. Старого доброго друга Рафа.
Я помолчал. Потом спросил:
— С кем я разговаривал?
— Отца из Еревана привез. Старик ходит по музеям, пишет мемуары — вспоминает Сталина и Микояна.
— Он был с ними на короткой ноге?
— Нет, но воспоминания остались.
— Ну, хоть что-то…
— Ты чего звонишь? — снова спросил Раф. — Есть идеи?
— Нет никаких идей. Худо мне. Неубранная кровать. Кровь на щеке. Немытая посуда. Читательский билет на столе. Невозможность опереться на близлежащий столб за неимением оного. Я звоню тебе… Не вернулась ко мне Марго…
— Ну, старик, — разочарованно сказал Рафаэль, — если бы ты знал, сколько женщин бросали меня и скольких бросил я…
— Я помню, — перебил его я, — как во время учебы в славном граде Петрограде я приходил к тебе пьяненький и грустный со словами «она меня бросила», ты отказывался говорить со мной о таких пустяках и рассказывал, каково население Земли; потом мы прикидывали, сколько на Земле женщин, потом пытались определить, сколько женщин подходят мне по цвету кожи, росту, образованию…
— Много получалось? — спросил Рафаэль, снова усмехнувшись.
— Много… — ответил я.
— Так ты и сейчас прикинь. Со времени нашей последней беседы население увеличилось, значит, и количество подходящих женщин увеличилось.
— Прикидывал, — грустно сказал я. — Действительно увеличилось. Только не успокаивает как-то. Помню, как кто-то сказал, что она совсем не то небесное создание, как я себе рисовал, что много малоприятных моментов прошло у меня за спиной. Я злился, может, даже ненавидел. Без сомнений, да, ненавидел. Ненавидел долго, думал, что еще люблю. Я стер номера телефонов и SMS, которые долгое время были для меня маленьким проявлением счастья. Кричал в трубку, выяснял отношения, портил настроение.
— Это плохо. А вообще как жизнь?
— Да никак. Невыносимо. Чувство полнейшего бессилия. Улыбаться не получается. Что-то внутри потухло, а я только недавно заметил, и не зажжешь обратно. От меня отворачиваются, как от закончившегося праздника — все эти ленточки теперь втоптаны в грязь, хлопушки-фейерверки… Ничего не осталось, просто свалка. Какие-то запахи, грязная посуда, ошметки обкусанных губ. Уходить некуда, да и незачем. Сгусток пустоты, какой-то мертвенной стерильности. Как в морге. Бессмысленная работа, бессмысленные покупки-поездки. Люди вокруг, которым до меня нет ровным счетом никакого дела. Ничего не осталось. Дурацкие передачи по телевизору, отсутствие писем, телефонных звонков, сообщений, как будто я уже умер. Я думаю, если я умру, никто не заметит. А когда умру, ты заплачешь?
— Завидую тебе. Томление молодости. Уверенности полной ни в чем нет, но зато уйма сил, а впереди прорва времени. Все так здорово, что хочется зарыться в одуванчики и пить портвейн на брудершафт с небом.
— Нет ни сил, ни времени. Хочется сорваться. Хочется сесть на краешек оконной рамы, свесив ноги, и выть. Выть на луну, на небо, на все, что угодно. Или уйти каким-нибудь летним рассветом с минимумом вещей на трассу. С зубной щеткой, шариковой ручкой и тетрадкой для песен. Нет одиночества более полного, чем в машине, ночью, под дождем. Это отпуск от самого себя.
— Гитару не забудь…
— А, да, гитару — обязательно.
— На службе плохо? — спросил Раф.
— На службе все нормально. Пока папа рулит, карьерный рост обеспечен. Я уже видеть не могу эту службу, все эти бессмысленные ведомости, сослуживцев-бездельников, глубокие прогибы. Хочется воли и моря. Черт. Чертова служба…
— У тебя, полагаю, куча свободного времени. Пиши песни. Давай их мне. Буду раскручивать. Станешь известным автором песен. Будешь получать по тридцать штук за песняк. Только уйди ты, ради Бога, из этих «Красных носков». Подзаборники они.
— Не надо так о моей группе. Я тоже слушаю радио и иногда смотрю телевизор. Я слышу и вижу порождение вашей поп-культуры. «Красные носки» тянутся к лучшим образцам поэзии и без устали экспериментируют со звуком. Твои же бездари беззастенчиво рифмуют «любовь — кровь — вновь», «ты — цветы», «моя — твоя». Их мелодии опираются только на три «блатных» аккорда, а чтобы это не было так заметно, пускают в ход методы современной аранжировки и последние электронные технологии. Когда-то музыканты могли существовать на жалкие тридцать-пятьдесят копеек в сутки, сегодня — ездят на самых дорогих иномарках и покупают особняки в Майами…