— Агрессию против народа, — поправил я Седого. — Но это уже политика, а она мне неинтересна.
Мы помолчали.
— Ну что, едем в Самару? — снова спросил Седой. — Давай. Народ тебя ждет. Тут Эдик этот, рыжий, в шапочке, как у тебя, приперся, чем и похвастался. Шапочка, говорит, как у Боксера. А Пастух раз с книжкой пришел. Знаешь какой? Рюноске Акутагава. Я чуть со стула не свалился. Говорит, Боксер посоветовал почитать, о восточных боевых искусствах.
Я улыбнулся, и мне очень захотелось поехать с ними в Самару.
— Ладно, — сказал я. — Я позвоню. Пока.
— Hooligans don't stop! — произнес Седой наш фанатский лозунг.
— Hooligans don't stop! — ответил я и положил трубку.
11
Плохое тоже когда-нибудь кончается. Мое яичко приняло обычные размеры. Чувствовал я себя вполне прилично. Я даже позвонил студентке Лизе, с которой мы познакомились во время ночной прогулки, и попросил ее навестить меня в приюте страждущих. К моему удивлению, она ответила, что задружилась с Фортунским и без него ко мне ни под каким видом не придет, но Виктора сейчас в городе нет, а как появится, они придут вместе.
Отца же волновало, буду ли я способен исполнять свои мужские сексуальные обязанности. Он доставал этими вопросами врачей, требовал у них, чтобы они сделали так, чтобы у меня стоял, как у жеребца. Врачи успокаивали его.
У нас появилась новая медсестра, ее звали Тамара. Она выглядела очень сексуально и красиво. Одета она всегда была в коротенький белый халатик, сквозь который просвечивал белый лифчик. Я непрерывно разглядывал ее, а она не стеснялась моих взглядов; она непрерывно дразнила меня, поднимаясь на тумбочку, протирая пыль и показывая мне свою попу, обтянутую белыми трусиками, она принимала другие выигрышные позы. Она смеялась моим шуткам и скромно прятала взор, услышав мои комплименты. Она присаживалась на мою койку, когда ставила мне градусник, я гладил ее ноги, а она делала вид, что не замечает этого.
В один из дней, когда отец побежал по своим бесконечным делам, Тамара снова пришла в палату и присела ко мне на койку.
— Что делаешь? — дружелюбно спросила она.
— Беспокоюсь, — ответил я.
— Чего так? — спросила она.
— Понимаешь, лечу свой мужской агрегат. Вроде все в норме. Все, да не все. Смотрю на тебя, хочу бешено, а эрекции нет. Вот беда какая.
— Да что ты… — усомнилась Тамара.
— Вот так… — сказал я. — Вот и беспокоюсь.
— Давай посмотрим, — предложила она и откинула одеяло.
— Да что ты, Тамара! — с трудом пробубнил я.
— Перед врачами не нужно стесняться.
Я хотел сказать ей, что она не врач, но постеснялся.
Она глазела на мой аппарат, и в ее голубых глазах промелькнул какой-то огонек. Она погладила меня по груди, другую руку положила на член.
— Вроде все нормально. Тебе нравится? — с невыразимой сладостью в голосе спросила она.
— Да, — ответил я, понимая, какое на меня обрушилось счастье.
Тамара протянула руку ладонью вниз и положила ее мне на губы. Я уже не сопротивлялся, только тяжело дышал и поглядывал то на медсестру, которая скинула свой халатик и гладила свои груди через кружевной лифчик, то на член, которым игралась правая ручка женщины. Она сняла с себя лифчик, и я увидел ее красивые большие груди. Изгиб ее бедер был как бы частью того желания, которое от нее исходило, и в порыве неожиданной дерзости, она улыбнулась и села поверх меня на кровати.
Я припал к ней с нежностью. Мною двигала некая мудрость рук: я ощущал, где ее плоть оживает под моими пальцами. Прошло не менее пяти минут, прежде чем я решился поцеловать ее, но потом схватил губами ее губы. У нее был рот подлинной виртуозки, губы тонкие и живые, нечто жаркое исходило от ее живота и красивых грудок, которые вырывались из моих пальцев, пока мне не удалось совладать с ними.
Я захотел войти в нее. Она воспротивилась: «Сюда нельзя!»
Но я уже знал, что можно. Я проник туда, куда было нельзя. Ее сокровище было приготовлено для меня, и я ворвался туда, уповая на ответный восторг.
Тамара начала скакать на мне, все время ускоряя темп и тяжело дыша. Да, она была лакомым кусочком. Я откинулся на спину и предоставил ей делать то, что она хотела. Я получал огромное удовольствие, Тамара тоже начала стонать. Я был близок к тому, чтобы разгрузить трюмы, но не хотел, чтобы это кончалось, только не это, только не сейчас, мне хотелось продолжать и продолжать, и я остановил ее и опрокинул ее на спину.
Мне захотелось вкопаться, врыться в нее, как экскаватор, в ней томилось наслаждение, и я знал, где оно. Я снова был там, где зачинают детей, выражение легкого ужаса появилось у нее на лице, как у грешницы, страшащейся наказания и внушающей себе, что она ни в чем не виновата.