Не давая ей опомниться, я подбородком опустил вырез платья, из которого показалась нежная как молоко грудь с красивым соском и бледно-розовым ореолом. Я как младенец впился в нее, страстно целуя и покусывая сосок. Потом, преодолев ее вялое сопротивление, я очень внимательно раздел ее, стал целовать и гладить.
Я положил Марго на кровать. Передо мной лежала Афродита, ее тело источало тепло, у нее был плотный живот молодой здоровой женщины, грудь представляла собой два пышных женских овала, ноги были ровными и прекрасно сложенными, все детали ее тела были прекрасно ухожены. Я, раздевшись, пристроился к ней на кровать.
Наступили минуты непередаваемого блаженства. Маргарита была счастлива и смотрела на меня преданными глазами. Я нашептывал ей, что она прекрасна, рассказывал ей, как она выглядит, от этих слов она возбуждалась, и мы продолжали. Мы повторяли все снова и снова, пока не выбились из сил.
Когда соседка Маргариты вернулась домой, мы еще не спали; было уже около одиннадцати, мы слышали, как она вошла в квартиру. Мы думали, она что-нибудь заметит. Но она ничего не заметила, ходила по квартире, пела, разговаривала сама с собой.
Мы сначала хотели одеться и выйти, но уснули.
Когда мы проснулись, было уже начало восьмого. И я опять порадовался, что сделал с Марго то, что всегда хотел сделать; я поцеловал ее и почувствовал себя счастливым, потому что она улыбалась.
Я еще какое-то время лежал в постели, наблюдая за одевающейся Маргаритой.
Она надела платье, и, хотя никак не могла справиться с молнией, я не встал, чтобы ей помочь: было так славно смотреть, как она шарит рукой по спине, любоваться ею; в конце концов она все же подошла ко мне, я привстал с кровати и застегнул молнию.
Потом мы завтракали. Мне было трудно уйти от Маргариты; она проводила меня до порога, и я поцеловал ее перед распахнутой дверью, чтобы это увидела ее подруга.
И в это утро я влюбился в Марго окончательно, страстно, бесповоротно и на всю жизнь.
Я уходил пораньше со службы и бежал встречать ее с работы. Мы мчались к ней домой и бросались в постель.
Я звонил ей на работу и, не стесняясь сослуживцев, задавал Маргарите вопросы, типа, какого цвета у нее трусики, хотя утром видел, какого они цвета; иногда я бешено ревновал Маргариту ко всем, особенно к шефу, и говорил: «Марго, признайся, у тебя ведь есть любовник?»
— Ты боишься, мой хороший? — говорила она. — Не бойся.
Она не говорила ни да ни нет, она томительно шептала мне что-то горячее и возбуждающее, и мне бесконечно хотелось ее.
Я верил своей Марго, а она любила меня, и это было главным.
Я рассказал дома о Маргарите. Когда я доложил ее тактико-технические данные, началось невообразимое. Мама рыдала, а папа метался по квартире как загнанный волк с криками: «Авантюристка! Провинция! Понаехали! Через мой труп!» Я ожидал чего-то подобного, но не в таких масштабах. А если честно, то я рассчитывал на мамину помощь и понимание.
Она сама вышла замуж за отца быстро, решительно и бесповоротно. Отец тогда служил на Дальнем Востоке, в неухоженном военном гарнизоне, и каждый год приезжал в отпуск в Москву, чтобы приобщиться к культуре, асфальту и переполненному общественному транспорту, хотя он сам родом не из столицы. Они познакомились на какой-то творческой вечеринке в Доме кино и в первый же вечер влюбились друг в друга. Мама тоже не из Москвы, но в то время она уже окончила консерваторию и преподавала в Гнесинке. Меня умиляет, когда мои стареющие родители иногда вспоминают тот день и спорят о подробностях.
— Это ты сказала: «Пусть этот молодой человек сядет рядом со мной», — говорит папа. — Значит, ты первая в меня влюбилась.
— Ничего подобного! — горячо возражает мама. — Там было мало мужчин, ты просто попался мне на глаза…
— Ну конечно! А когда мы в тот вечер прощались и я не спрашивал твой телефон, ты сказала: «Мы вряд ли увидимся когда-нибудь, тем более что я завтра работаю в Гнесинке в сто десятом классе с одиннадцати до двух». До сих пор не пойму, что значило твое «тем более».
— Ничего не значило, — делает круглые глаза мама.
— Это значило: «Найти меня невозможно, я буду прятаться вон за тем деревом», — подытоживает папа.