— И чтоб больше, ангел, я ни тебя, ни твоей братии здесь не видел! Да чтоб вы со своими расспросами…
Окончание фразы потонуло в грохоте захлопываемого окна. Азаил выровнял полет и стал неторопливо подниматься к небесам, внутренне смирившись с неизбежной нахлобучкой от последнего проваленного задания «сверху».
А дело испытуемого, как сообщил мне напоследок бывший ангел, так до сих пор и лежит нерассмотренное в палате мер и весов, притом в самом дальнем шкафу — дабы на максимально долгий срок повременить с окончательным знакомством с бывшим испытуемым, который таки непременно — и при этом заседательствующие невольно вздрагивают — как всегда решительно постучится в их обитель.
А. ГОЛИКОВ
О БРАТЬЯХ
НЕ НАШИХ МЕНЬШИХ
повесть
Когда я слышу поговорку «родителей и соседей не выбирают», то сразу вспоминаю своего неугомонного соседа, Андрея Андреевича Ясенева, человека разностороннего, эрудированного, да еще поклонника философии, и это при том, что в прошлом Андреич был простым ветеринаром. Сейчас-то он уже на пенсии, ветеринарию оставил, но в помощи братьям нашим меньшим никогда не отказывал — Петровка хоть и считается пригородом областного центра, но, вообще-то, как была в свое время деревней, так ею, родимой, и осталась: у кого КРС, у кого куры-гуси вперемешку со свинтусами и кроликами, и у всех кошки-собаки, щенята-котята, так что без дела старый ветеринар не сидел. И от философского взгляда на жизнь, ее глубинные процессы, на заслуженном отдыхе тоже не отказался, было у него такое своеобразное хобби, «конек» — эта самая философия, подкован в этой области он был здорово, ничего не скажешь.
Но вот выглядел он малоподходяще как для одного, так и для другого занятия: для ветеринара, на мой взгляд, был излишне резок в движениях, грубоват и где-то даже вспыльчив, и представить его в роли добродушного, отзывчивого доктора Айболита лично у меня недоставало воображения, а для философа, пусть и доморощенного, у него, по-моему, не та внешность: обычный мужичок с примесью цыганских кровей, эдакий смуглолицый крепыш с живыми пронзительными глазами, с черными, в проседь, кудрями, густыми бровями и окладистой «купеческой» бородой. Ему бы жилет из бархата с перламутровыми пуговицами и с прочерком золотой цепочки от часов-луковицы, мягкие яловые сапоги и серебряную серьгу в ухо — и все, вылитый цыганский барон! В моем представлении философы должны выглядеть все же иначе: например, побольше аскетизма и сухости во внешности и поменьше чертенят в глазах.
Сегодня он меня здорово удивил, я бы даже сказал, озадачил: в полдвенадцатого ночи заглянул в открытое окошко, возле которого за столом на сон грядущий я просматривал телепрограмму на будущую неделю, сдерживая зевоту. Дай, говорит, грелку, если есть, весьма этим обяжешь. И борода лопатой, и в глазах эти самые чертенята так и прыгают. Ну все, приехали, подумал я. И тут Андреич меня добил окончательно:
— Там у Тузьки следующие роды начинаются… Вернее, опять… — И вздохнул — мол, не вовремя она это затеяла. — А без грелки, сам понимаешь, ну никак!..
Каково, а?
Надо отдать мне должное, не стал я задавать никаких вопросов и даже воздержался от ехидных комментариев и советов типа: а не вызвать ли «скорую», одну, мол, для той самой Тузьки, а другую для тебя, с 21-го отделения психушки, с молодцами, собаку скушавшими на белой горячке? Может, так бы и сделал, если б точно не знал, что сосед мой к спиртному практически равнодушен (были и время и возможность в этом прискорбном факте убедиться). Я просто молча отложил программу в сторону (все равно собирался, вот и повод нашелся), молча поискал резиновое изделие чудовищного фасона емкостью 1,5 л, которое вскорости и нашел в прикроватной тумбочке, где оно было благополучно похоронено под объемистой кипой старых газет и журналов, молча же отдал в цапнувшую его руку и озадаченно смотрел вслед торопливо удаляющейся широкоплечей фигуре, пока та окончательно не растворилась в ночи. Скрипнула калитка на нашем общем подворье, и наступила тишина: ночь расправилась со всеми звуками, кроме едва различимых шумов с автострады, что вела из аэропорта в город через нашу Петровку, на окраине которой я и снимал домик в частном секторе; да неожиданно зашелся в истерике сверчок, вспомнив вдруг про начало лета и чудесную ночь с ясным, прозрачно-звездным небом. Я же пребывал в некотором замешательстве.