Я сглотнул и только собрался кое о чем спросить, но мне не дали, бесцеремонно вырвав скамейку из рук.
— Как хорошо-то, господи! — проговорил Андреич, с кряхтеньем усаживаясь и с удовольствием вытягивая ноги. Потом глянул на меня снизу вверх и усмехнулся (я угадал движение лицевых мускулов под маской): да, мой вид сейчас, наверное, не вызывал ничего, кроме улыбки, — полное обалдение и непонимание всего тут происходящего. Но, несмотря на противоречивые чувства и полный сумбур в голове, до меня все-таки дошло, что Андреич-то, оказывается, в родной своей стихии и, более того, прекрасно себя в ней чувствует. Чего совсем не скажешь обо мне.
— Андрей Андреич, — наконец выдавил я из себя и глазами указал на маленьких монстров. — Эт-т-то… что?
— Сарай, — как ни в чем не бывало ответил тот. — А по совместительству акушерская и кунсткамера. Больше, конечно, второе, ты не находишь?
Издевается, что ли?
— А-а…
— Эх, подымить бы, но нельзя, мало ли как табачный дым подействует на Тузьку… Да и остограммиться бы не помешало. Ты бы как, остограммился, а, Жека? По глазам вижу, еще как! Стакан бы лукнул и не поморщился, верно?
— Ты чего несешь?!
— Да не напрягайся ты так, бери пример с меня и будь с обстоятельствами на ты, раз по-другому не выходит, способствует знаешь ли, обоюдопониманию. — Андреич поднял руки к глазам и уставился на оранжевые ладони, а потом ловко, в два рывка, стянул тонкие хирургические перчатки и бросил их в стоящий в сторонке тазик, который я лишь сейчас заприметил. В нем находилось еще что-то, такое же неаппетитное на вид. А вот кошмарных, невообразимых представителей чужой, неведомой фауны он будто и не замечал. Те же стояли одушевленными истуканами, одним своим видом опровергая все, что думал старик Дарвин о природе вообще и ее эволюционных процессах в частности. Его бы я понял, как никто другой.
— Андрей Андреич, ты мне можешь в конце концов объяснить, что тут у тебя творится? — Мне наконец удалось собрать мечущиеся мысли в конкретный вопрос, попутно оценив метафору одного никудышного поэта, а по совместительству еще и поп-исполнителя с песнями на один мотив, который сравнивал эти самые мысли со своими скакунами. Как оказалось, вообще-то не без основания.
— Что происходит? — переспросил Андреич и, как фокусник, извлек откуда-то новую пару перчаток и быстро, профессионально (что значит практика и опыт!) втянул в них ладони. Потом задумчиво повторил, подперев кулаком подбородок: — Что происходит… Гм, вообще-то ничего особенного, просто старый ветеринар занимается своими прямыми обязанностями, оказывает квалифицированную помощь тем, кто в ней очень нуждается. И мне, знаешь ли, без разницы, кому она сейчас необходима — бродячей кошке, одичалой дворняге или этой… хм… аномалии. Ведь боль и страдания все испытывают одинаково, не так ли?
— Да, но…
Он посмотрел на меня с непонятным выражением, будто знал нечто такое, о чем пока говорить не время.
Я же переводил жадный взгляд с рогатого на «сенбернара» и обратно, мимоходом отмечая второстепенные детали в их облике: рысьи кисточки на ушах собакоголового и кошачьи усы на его морде, мелкие острые зубки и ярко-красный раздвоенный язык в треугольной пасти «варана». И еще одну вещь отметил и окончательно растерялся: у обоих в глазах светился если и не разум, то и не полная бестолковщина, некое понимание чего-то, чего лично я пока не разумел ввиду полного своего обалдения. Одно мне было ясно — к земным животным, братьям нашим меньшим и тварям божьим, их никоим образом причислить нельзя, ибо не было у нас таких вот братьев меньших, такими не рождались они никогда. В смысле, такими вот уродами.
Откуда, в таком случае, они взялись? Сердцем-то понимал откуда, но вот разум за ним следовать отказывался.
В то же время меня поражал Андреич, потому что вел себя в такой вот обстановочке совершенно естественно и непринужденно, словно каждый день принимал у себя таких вот гостей. Даже шуточки какие-то отпускал в мой адрес и покрикивал на нерасторопных «помощников». Я ничего не анализировал, не до того, просто констатировал про себя очевидные факты, и все. Такое его поведение, здесь и сейчас, казалось, по меньшей мере, неуместным и странным, меня оно ставило в тупик, хотя все остальное тоже.
А с другой стороны, глядя на него и видя его полную раскрепощенность, осмелел и я, и уже не смотрел испуганно и зачарованно, чувствуя себя при этом мелким беспомощным зверьком, вдруг угодившим в лапы чудовищ; осмелел настолько, что уже во всю глазел на в высшей степени необычных визитеров, чей экзотический вид буквально с ног валил (хотя чего там! Человек по природе своей существо «всеядное» и быстро привыкает ко всяческого рода аномалиям. Тянет его к ним, что ли? Когда и руками хочется потрогать, и на зуб попробовать — интересно, кусается или как?).