Андреич мой прямо-таки лучился от переполнявших его эмоций. Я же, наоборот, чувствовал себя опустошенным, как то ведро, на котором сейчас сидел; ни с того нис сего меня охватила апатия и вялость — так, наверное, ощущает себя человек, дорвавшийся наконец до запретного «плода» — объелся до тошноты, до икоты, даже рука не поднимается брюхо погладить, и нет сил благодетелю спасибо сказать. Андреич же, наоборот, был полон сил и энергии, подключи к нему сейчас какой-нибудь агрегат — и тот заработает, набирая обороты!
Он подхватил корзинку и отправился с нею в угол, где находилась злополучная клетка, так ужаснувшая меня своим неординарным содержимым. Я лениво наблюдал, как он бережно ее устанавливает, потом аккуратно укрывает ватником, сдернутым с гвоздя; в каждом движении и жесте сквозили прямо-таки отеческая забота и нежность.
Ну надо же, какой пример подрастающему поколению. Я посмотрел на Джулию — розово-плюшевая мне определенно нравилась, было в ней что-то помимо очаровательных глаз. Вон как ревниво следит за Андреичем, переживает, как бы чего не вышло с ее драгоценными яйцами. А тот, руки в боки, уже над клеткой с маленькими уродцами и приглядывается — там есть к чему.
— М-да, детишки… Детишечки… Лапочки-лапоньки, мальчики-девочки, новые поколения. А воспроизводство популяций — что может быть естественней для природы и в то же время является ее основной задачей и функцией? И сколько возможностей задачи такие решать! Возможности, какие нам и не снились!.. Да, друг Горацио?
— Ага, по бим-бом-брамселям, — неожиданно к месту вспомнил я «Малыша» любимых Стругацких, пытаясь уловить, о чем это он.
— Во-во, по этим самым… И природа, друг Евгений, никогда не останавливается на достигнутом, потому что стасис для нее — это, в сущности, смерть, а смерть, по-большому, это небытие, а небытие — это не совсем то, что задумывалось природой. И еще, Евгений, она не терпит пустоты, кроме, пожалуй, вакуума, да и то пустота там — понятие относительное. — Он отошел от клетки, снял маску, сунул в карман и подошел поближе, встав чуть сбоку от лампочки; лицо его при этом тут же вылепилось черно-белым трафаретом, живыми оставались только выразительные, умные глаза; глаза эти, сощурившись, с интересом смотрели на меня. — Кстати, а что это — по бим-бум… э-э… и так далее?
Я лишь вздохнул: не рассказывать же ему, в самом деле, сюжет «Малыша» и не объяснять, в связи с чем гуляло там это «по бим-бом-брамселям»?
— Не бери в голову, просто к слову пришлось… Лучше растолкуй, что у тебя тут творится! Не сарай, а сумасшедший дом! Жду объяснений и желательно без твоей философии.
Теперь вздохнул Андреич.
— Да уж, объяснять, как вершатся чудеса, — самое, по-моему, неблагодарное занятие на свете. А тут больше чем чудо, невероятность, помноженная на невозможность! Знаешь, Ньютон, уже на излете лет, как-то заметил, что небеса над нами могут быть заполнены существами, чья природа, возможно, будет нам совершенно непонятна, потому что кто задумается о природе жизни вообще, тот сделает вывод, что для нее нет ничего невозможного в принципе. Отсюда он сделал вывод, что иметь свободу выбора мест для заселения может быть гораздо более счастливым уделом, нежели привязанность к одной сфере обитания… Старик как в воду глядел! Я о нашем случае. Ведь пределы познания мира и Вселенной вряд ли существуют, это все же бесконечный процесс. В философии, кстати, есть такое понятие, за дословность не ручаюсь, но примерно так: натурализация субъективного восприятия окружающей действительности может происходить через объективную…
— Короче, Склифосовский! — угрюмо перебил я — ведь просил без философии, а он уже и Ньютона приплел! Если он сейчас в том же духе продолжит нести словесный понос, останется только застрелиться, а это будет обидно. Во-первых, я уже как-то обвыкся и, как следствие, смирился с той чертовщиной, что здесь творится; а во-вторых, тогда ничего так и не узнаю, а это будет обидно вдвойне, потому что тайны мадридского двора начали потихоньку открываться и кое-что прояснялось. — Короче! Завязывай ты со своей философией, Андреич, и ответь конкретно — это кто и откуда?
Я, в отсутствие остальных братьев не наших меньших, кивнул на Джулию, которая смотрела в ту сторону, куда унесли ее яйца. Профиль являл умопомрачительное зрелище — хобот и рог в одном флаконе. Да плюс полукружье громадного уха, да розовая бархатистая шерстка. Словом, живая мягкая игрушка, блин! Только вот изготовленная не у нас на Земле.
— Короче? Гм… боюсь, короче не получится, друг Евгений. Надо сперва разобраться в первопричинах, а потом уж в следствиях… Тут, знаешь ли, имеем мы крохотную толику от небывалых щедрот эволюции. — Он на секунду-другую задумался, потом продолжил, понизив голос: — Конечно, это плод моих размышлений, во многом дилетантских, но в целом, думаю, я все же рассуждаю верно. Вот послушай! Не может того быть, чтобы во Вселенной, таком громадном и во многом непостижимом образовании, не возникли очаги жизни, способные достигнуть сопоставимого с нами уровня, но нам, к сожалению, пока что известна лишь одна форма жизни. Угадай, какая?