Как бы то ни было, последующие три недели папа не давал маме прохода, они встречались каждый день, а в конце третьей недели поженились. Их зарегистрировали вне всяких очередей, потому что папа тряс отпускным свидетельством, а в то время военным шли в этом вопросе навстречу.
А потом мама бросила все и уехала с отцом на Дальний Восток, в гарнизон. Мама и там не бросала музыку, благо гарнизон был недалеко от Владивостока, хотя поработать ей пришлось везде: в школе учителем пения и музыки, в военном оркестре на соединении подводных лодок, в институте искусств, в оркестре Тихоокеанского флота.
Я не знаю, как отцу удалось вернуться в Москву и сделать бешеную военную карьеру, он никогда не говорит об этом. Но маме уже не удалось заниматься музыкой: здесь своя музыкальная клика, а там, куда можно просто прийти работать, например в музыкальной школе, такие смешные оклады, что идти туда просто не стоит. Еще у мамы плохо со здоровьем, и таскать свою виолончель на репетиции и концерты она просто физически не может.
Она работает на административной должности в театре, там она уважаемый человек. Это примиряет ее с тем, что она не в музыкальном мире, но театр — это тоже творчество.
Как бы то ни было, я рассчитывал, что мать примет мою сторону в вопросе о Маргарите. Она часто защищала меня от отца.
Мама видела Марго не раз, когда мы приходили к ней в театр, и мне казалось, что Марго маме нравится. Хотя к маме в театр я часто приходил с разными девушками, и она не придавала этому особого значения.
Но сейчас мама приняла сторону отца, приняла решительно и бескомпромиссно, и мне было тяжело.
В таком состоянии я прожил дома всего два месяца, но мне показалось, что они тянутся вечно, дольше, чем вечность.
Встречаться у Марго стало совсем неудобно, и я нашел эту мансарду на Тверской. Я ушел из дома, и мы стали жить с Марго в мансарде. Но дома я бывал. Мама во время моих визитов плакала, а отец орал. Отец орал и в своем служебном кабинете, куда вызывал меня ежедневно для прочистки мозгов. С Марго я его еще не познакомил, и отец высказывал свои предположения о ней, опираясь исключительно на свое знание жизни.
В чем-то он был прав.
Да, я видел, что Маргарите наплевать на все ценности религии и морали, она была с ними мало знакома. Она хотела жить. И первое, что она понимала, — это жизнь физическая, материальная.
Ей очень хотелось быть на уровне фильмов и реклам. Провинциальное желание превзойти всех.
Но я очень любил ее, понимая ее провинциальность, видя, что она восприняла здесь в Москве самое худшее — погоню за тряпками и машинами, кабаки и равнодушие. Она тщеславна… что можно с ней поделать?
Я всегда любил глядеть, как она копается в магазинах. Она в этом толк понимала, она знала, что ей нужно. Она получала в три раза больше меня, но не кичилась этим. Мы не нуждались, но деньги не задерживались у нас. Я не особенно обращал на это внимание, я скапливаю нематериальное: ощущения, воспоминания и мгновенья…
Я сказал Маргарите, что хочу на ней жениться, она согласилась.
Я объявил дома, что хочу познакомить родителей со своей невестой. Мама опять приготовилась заплакать, а папа неожиданно сделал равнодушную гримасу и так же равнодушно сказал:
— Приводи, поглядим…
Начался наш визит не очень хорошо. Пришли мы чересчур рано. Нас встретил улыбающийся отец, жующий что-то на ходу; сделав гримасу, он подавил раздражение, вызванное нашим чересчур ранним приходом. После него появилась мама, она посмеивалась и потирала руки.
Был накрыт стол. Я представил Марго родителям, мы сели.
Я сидел рядом с Маргаритой и от волнения черпанул полную ложку салата «оливье» и съел салат прямо с ложки. Отец болтал с Марго, улыбаясь своей неизменной всепрощающей и снисходительной улыбкой. Она побледнела от волнения, я ее хорошо понимал. Для нее было очень важно хорошо выглядеть перед моими родителями, и отец был с ней любезен, а на маму она взирала с благоговением.
Я сказал, что мои родители отзывались о Марго только хорошо. Наступило неловкое молчание: Маргарита покраснела, отец в смущении забегал по комнате — он искал штопор; мама положила колбасу на блюдо, где уже лежали маслины. Отец ответил мне, не повышая голоса, но все же немного раздраженно:
— Я не могу ничего говорить о человеке, не зная его…
Потом он произнес, обращаясь к Марго:
— Как вам у нас в Москве? Откуда вы?
Марго начала рассказывать о себе, а потом мои родители как-то вдруг решительно перебили ее.
Девушка сама была виновницей их словоизвержения: она вдруг, совершенно невпопад, заявила, что не очень любит Москву, а в ее родном городе ей было очень хорошо. Разговор зашел о размерах и границах провинциализма. Отец бросил на меня выразительный взгляд, который обозначал: «Неужели ты еще не вправил ей мозги?» После чего сам начал вправлять Маргарите мозги. Она слегка побледнела.