Поистине, на бедняжку обрушился целый интеллектуальный смерч, в ход было пущено все — от основания русской церкви до Гиляровского, и все это только потому, что она похвалила свою «малую родину». Бедная девушка была стерта в порошок; я разозлился на себя, потому что пальцем не пошевелил в ее защиту.
Я сам очень люблю Москву.
Я знаю местонахождение всех, даже самых маленьких театров Москвы, и практически во всех театрах я был.
Я знаю закулисное устройство самых значительных клубов города. Мы играли даже в «Доме», концерт там нам устроила мама.
Я знаю в лицо и по именам практически всех арбатских чтецов, музыкантов и художников.
Я знаю, где в любое время ночи можно обменять валюту по самому выгодному курсу.
Я знаю, как без билета попасть в музей Рериха или в музей имени Рублева.
Меня не раздражает круглосуточный шум большого города, я мог бы жить и на Садовом кольце, все это множество звуков, гул транспорта меня не пугают.
Уезжая из Москвы даже на короткое время, я всегда скучаю по ней, и всегда сознание рисует какие-то уголки любимого города, всегда разные. Даже такие, в которых я бывал один раз и больше не буду никогда.
Наш участковый периодически заходит ко мне не по службе, а выпить пива и поговорить о флоте и музыке.
Меня бесплатно пускают в Центральный Дом художника.
Я знаю, где можно купить настоящий молдавский коньяк.
Если я поздно возвращаюсь со службы, я здороваюсь с уличными проститутками на Лубянке, а с их сутенерами — за руку.
Я стараюсь обходить памятник Героям Плевны стороной, мне неприятны пидоры.
О мои знания! Их хватило бы на десять нормальных москвичей.
Но я никогда не мог понять, почему каждый человек, мнящий себя интеллигентом, считает своим долгом расписаться в пренебрежении к провинции. У нас дома я имел предостаточную возможность встречаться с крупными чиновниками и генералами, и все они с вымученной иронией прохаживались насчет провинции. Не понимаю я этого вида кокетства.
Я вспылил и стал говорить, что думаю о Москве и «столичниках».
Я сказал, что Москва — город не свободы, а анонимности: нет здесь свободы, любви и терпимости, а есть равнодушие и зависть. Не могут быть свободны десять миллионов человек, включая приезжих, бьющиеся за успех, жратву и товары, спрессованные в консервную банку города.
Я вспомнил Чука и Гека из повести Гайдара и сказал о мировоззрении москвича цитатой: «Он думал, что если над Москвой светит солнце, то и над всей страной светит солнце. И вообще, он думал, что вся Россия — это большая Москва».
Но с другой стороны, сказал я, москвич считает, что вся цивилизация кончается за московской кольцевой дорогой. И напрасно убеждать его, что в Уфе ходят трамваи, а в Новосибирске есть метро. Умом москвич, может быть, и поверит, но сердцем — никогда. Он все равно будет убежден, что во Владивостоке по улице ходят тигры, а в Красноярске — медведи, а вся Россия существует, чтобы у москвичей были налажены быт и потребление.
Я многое еще мог сказать, но тут родители начали свой разговор глазами.
Мама взглядом сказала папе: «Оставь его, он еще совсем мальчишка». А папа ответил ей тоже взглядом: «Мальчишка, и притом довольно невоспитанный». А Маргарите, опять-таки взглядом, он сказал: «Откуда ты взялась на нашу голову!» Мама сказала папе взглядом: «Как бы от нее отделаться?!»
Бедная Марго выглядела бледной и смущенной. Но мои родители были ей, несмотря на все, симпатичны, а она им, несмотря на все, антипатична.
Потом папа взял себя в руки, был очень внимателен к нам, он трещал без умолку обо всем. Его лицо даже озарилось благосклонной улыбкой, когда Марго сказала, что читала Соболева и Пикуля.
А потом они разом взглянули на Маргариту, а потом слишком уж поспешно отвели глаза, наступило тягостное молчание. Марго посмотрела на меня и беспомощно пожала плечами. Я понял, что пора уходить.
3
Лежащий на столе «Макаров» меня все же несколько нервировал, и я накрыл его газетой «Комсомольская правда» за прошлый месяц.
Я решил звонить, пока не очень поздно, приятным мне людям и прощаться с ними. Сначала я решил позвонить в Питер Рафаэлю.
Я познакомился с ним после какого-то полуподпольного концерта нашей училищной рок-группы в каком-то пролетарском Доме культуры. К нам подошел явно кавказской внешности мужчина лет сорока. Он представился нам музыкальным продюсером, похвалил нашу музыку, но о нашем продвижении ничего не сказал. Правда, он дал, почему-то именно мне, свою визитку.