Я навел о нем справки. Выяснил, что он был в этом бизнесе еще в лохматые советские времена, и уже в те времена был очень богатым человеком. Через какое-то время я позвонил ему с каким-то вопросом относительно нашей команды. Он сказал, что в нынешний момент не занимается раскруткой молодых абсолютно непрофессиональных команд, но со мной с удовольствием встретится.
Я сообщил ребятам об этом и на какое-то время о Рафаэле забыл. Потом мне снова попалась его визитка, и я снова позвонил. Рафаэль позвал меня на банкет по поводу какого-то события в сфере шоу-бизнеса. И я пошел.
Там был весь свет питерской попсы. Я по глупости пришел туда в форме и смотрелся белой вороной. Может быть, я пошел в форме не по глупости, а из бравады. Я сам этого не знаю. Но я весь вечер ловил на себе недоуменные взгляды, хотя вели себя со мной попсовики вежливо. Рафаэль уделил мне много внимания, мы с ним очень долго разговаривали в тот вечер: о жизни, об искусстве, о литературе, о женщинах, о политике и даже о службе. Он вел себя со мной абсолютно на равных, несмотря на то что он был взрослый богатый человек, а я — никакой девятнадцатилетний парень. Попсовики уже смотрели на меня с большим вниманием и давали свои телефоны.
Потом я много думал о том, чем привлек его внимание; я даже заподозрил его в гомосексуальных намерениях и решил больше не звонить ему. Очень многие продюсеры — пидоры.
Но потом я выяснил, что Рафаэль — гетеросексуал, причем очень активный. Проще говоря — страшный бабник. При этом он умудрялся не ссориться с женщинами и не жениться на них.
Мы очень подружились. При этом я до сих пор не знаю, что сближало взрослого богатого человека с молодым парнем. Правда, нам нравились одни книги. Он мог говорить красиво и литературно, я, как мне казалось, — тоже. Но мы по-разному смотрели и на политику, и на отношение к подчиненности, и на женщин.
Нам нравилась одна музыка. Я вообще вырос в музыке на папиных пластинках и магнитофонных записях. Я прекрасно знаю и понимаю «Beatles», «Rolling stones», «Deep Purple», «Led Zeppelin», «Genesis» и других. И дух отцовой эпохи, и интеллектуальный прорыв шестидесятых я воспринимаю и понимаю даже не благодаря книгам и фильмам того времени, а именно благодаря музыке. Я окончил музыкальную школу, но в классике, как меня ни воспитывали мама и преподаватели музыкальной школы, я не продвинулся дальше попсы — Моцарта, веселух Шопена, песен Шуберта.
Зато и мама не особенно воспринимает папин случай с музыкой в его бытность в училище. Папа тоже играл в училищной рок-группе, только тогда это называлось ВИА — вокально-инструментальный ансамбль. Они долгое время грелись в лучах славы, их популярность в пределах училища и Петергофа была огромной, хотя они не писали своих песен и играли только расхожие шлягеры тех лет и военно-патриотические песни (по требованию замполитов). Естественно, что при подготовке одного из факультетских вечеров, когда папик был уже на выпускном курсе, им было поручено выступить. Можно было бы просто сыграть что-нибудь из имеемого репертуара, но папику пришла мысль ошеломить и войти в историю.
Он настоял, чтобы их ВИА исполнил две песни из репертуара венгерской группы «Омега». Венгрия — в то время социалистическая страна народной демократии, член Варшавского Договора, Совета Экономической Взаимопомощи. В общем — наши, и это можно было втюрить замполитам, потому что вся программа факультетского вечера проходила жесткую цензурную проверку замполита факультета, а потом и самого начальника факультета.
Музыка «Омеги» и исполнение были классные, но петь звукоподражательские венгерскому языку звуки было решительно нельзя. Венгерского языка никто не знал, о чем были песни — неизвестно, было только известно, что одна из песен о космонавтах, потому что во вступлении к ней низкий мужской голос говорил: «Даю отсчет! Девять, восемь…» и т. д. Ансамблем сообща было принято решение быстро написать слова к этим песням. Они и написали. Одна песня получилась про героического Юрия Гагарина, вторая — про славный Военно-морской флот.
На обоих цензурных просмотрах они играли эти песни тихонько и по-военному прямолинейно — дринь-бряк, ни одного лишнего звука, — моряк должен быть прямым и несгибаемым. Песни приняли, а уж на вечере они сыграли их так, как было задумано, — с фузом, с воем, с гитарными запилами, страстью и энергией.