Алексеев осторожно потрогал пальцами уголки губ – они казались ватными и плохо слушались. «Ничего, – подумал он, – главное, что зуб больше не болит». Он еще раз провел языком по пломбе – ощущение было непривычным, но приятным.
Алексеев вышел из клиники и глубоко вдохнул прохладный воздух, чувствуя, как напряжение покидает тело. Зазвонил телефон – это был шеф. Как только Алексеев нажал «ответить», из трубки посыпались ругательства. Алексеев держал телефон у уха, не вслушиваясь в слова.
Он впервые не чувствовал привычного раздражения – вместо этого внутри поднималась странная волна спокойствия. По волне, используя каску вместо лодки, устало греб прораб и хрипел: «Ресурсов нет!» В этот момент Алексеев увидел в нем себя, вымотанного и издерганного, и испугался. Перспектива стать таким была невыносима.
Без колебаний Алексеев набрал в легкие воздуха, вклинился в речевой поток шефа и отчетливо произнес: «Я увольняюсь!»
Таисия Ишниазова
Родилась и живу в Москве. Окончила МПГУ по направлению «специальное (дефектологическое) образование». Выпускница магистерской программы НИУ ВШЭ «Литературное мастерство». Печаталась в журнале «Знамя» и онлайн-проекте писательницы Марины Кочан «Что я знаю о папе».
День большого дождя
Это был день большого дождя.
Я стоял под старой деревянной крышей. С нее зыбко бежала вода. Никто из нас не знал еще, что эта струя – нить из большого клубка воды, который распустится сегодня, и город накроет цунами.
Не то чтобы мы совсем не знали, что когда-нибудь это случится. Все знали. И все говорили «когда-нибудь наступит день большого дождя». Но знать и чувствовать – разные вещи. Сегодня все чувствовали, что вода здесь.
Я ухватился за высокий деревянный столб и выглянул из-под крыши. Холодные капли тут же побежали по лбу.
– Ты смешно морщишься, дядя, – сказала девочка.
– А тебя не существует, – парировал я.
Она фыркнула пятилетним носиком и отряхнула голубую юбку, как будто мои слова испачкали ее.
Серебряная паутинка воды тянулась все ниже и уходила в черную, с пятнами редкой зелени, набухшую от влаги землю. Капли стучали по крыше.
Наверное, эта паутинка спускается в ад. Но едва ли какой-нибудь грешник сумеет за нее зацепиться.
Горы вдалеке вязли в тумане. Девочка громко топала по деревянной веранде. Доски чернели от влаги.
Городу оставалось четыре часа.
Я пошел к Другу, Художнику. Что еще было делать?
Рубашка промокла насквозь. Ноги в ботинках хлюпали. Я подумал, что уже и забыл, каково это – быть сухим. Как будто я вообще никогда им не был. Впрочем, человек рождается мокрым.
Друг стоял лицом к мольберту. На холсте, как обычно, боролись бордовые и серые краски. Пахло мастикой.
– Всегда у тебя одно и то же – бордовые и серые, – не здороваясь, сказал я.
– Всегда, – ответил Друг.
Как был, мокрый, со стекающими с волос каплями, я сел в кресло. Рубашка тут же прилипла к спине. Холодно.
– Ты думаешь, что можно просто ждать? Ходить по чужим домам и ждать, когда все закончится?
Друг явно был не в духе сегодня. Хотя картина его удавалась, и, значит, не в духе был я.
– Я не думаю. Я просто хожу по домам.
– Вот я хотя бы рисую. Это реальное дело. А ты только ждешь, пока вода зальет тебя с головой.
Я откинулся на спинку и закрыл глаза.
– Было бы неплохо. Что у тебя на этот раз?
– Как обычно: моя душа. Серая и бордовая.
– Ты хочешь сказать, что все художники рисуют одну только свою душу?
– По мне – все.
Он повернулся: руки его дрожали и были испачканы красками. Бордовый подтек медленно полз по рубашке.
– А по-твоему, все люди просто ждут, когда придет вода?
– По мне – все, – ответил я.
– Что бы они ни делали?
– Что бы ни делали.
Я знал, что Друг не согласен со мной.
Мы вообще часто спорили, от этого, наверное, и были друзьями.
Он считал, что его живопись – дело, которое поможет не заметить дождя. Друг не понимал, что ругает меня не за то, что я делаю, а за то, кто я.
На картине стоял серый мутный силуэт в бордовых размазанных пятнах. Друг называл это борьбой. Я поежился.
Встал с кресла, посмотрел на серую стену помех за окном и ушел не прощаясь.
Оказалось, что вода уже мне по щиколотку. Улицы тонули, не находя дорог и прохожих. Легкие парусиновые брюки не успевали высыхать, и я мерз от любого дуновения ветра.
Городу оставалось три с половиной часа.
– Вообще-то, это может быть твоя паутинка, чтобы выбраться из ада, – сказала девочка, указывая на одну из струй, бежавших с крыши.