И вот он сел и приступил, охваченный вдохновением, писать свой первый пост. Написав, он его опубликовал. И стал ждать.
Реакций последовало мало. Совсем немного. А точнее, только одна. Незнакомый Степану пользователь оставил обидный комментарий: «Ничего не понятно!» И потом, видимо, не удовлетворившись этим, добавил: «Автор сам понял, чего хотел сказать?»
Просмотров при этом было много. В этой Сети имелась опция – за плату показать публикацию большему количеству пользователей. Степан воспользовался ею, и Сеть показала его пост нескольким тысячам людей, но никто больше не откликался.
Это показалось ему странным. Он немедленно написал новый пост, в котором было сказано в общем то же, что и в предыдущем, но немного по-другому. И вновь никакой реакции.
Он писал еще и еще и дошел до какого-то остервенения, но никому не было дела до его глубоких размышлений о мире и смысле жизни! Он потратил почти все деньги на продвижение – и его мысли увидели десятки, если не сотни тысяч людей по всему миру… Теперь Степан был бы рад и тому единственному комментатору, который ответил на его первый пост, но тот больше ничего не писал!
Самым обидным было то, что на его глазах чужие посты, совершенно глупые, не смешные и пошлые – пошлые именно своей глупостью и какой-то эмоциональной примитивностью, от которой ему снова становилось дурно и подкатывала тошнота, – эти самые посты набирали множество реакций и комментариев за считаные минуты!
А он был никому не нужен и не интересен. Осознание этого нового, неожиданного факта, о котором он раньше не знал, было весьма неприятным. До сих пор он воспринимал все в ложном свете, обманывая себя и делая вид, что на самом-то деле он нужен миру и находится чуть ли не в его центре…
Проснувшись рано утром, Степан первым делом зашел в Сеть. Вполне вероятно, подумал он, что за ночь кто-то прочитал его посты, которых набралось уже больше десяти, и не остался равнодушным.
Так и случилось. Некая Медуза Горгона поставила реакции к каждому его посту и более того – отправила ему личное сообщение. В сообщении говорилось, что она глубоко удивлена и давно не читала ничего подобного. Хорошо ли это или плохо, она не уточнила. Степан перешел в ее профиль и увидел очень худую бледную женщину с кудрявыми волосами и огромными черными глазами. В профиле значилось, что она психолог, психоаналитик и психотерапевт. Из вежливости он тоже поставил реакции к некоторым ее постам и, подумав пару минут, простреленное сердечко к ее фотографии.
После этого он написал ей ответ, в котором вежливо поблагодарил за интерес к его записям, и добавил, что рад знакомству. И убрал сердечко с фотографии, решив, что это чересчур – вот так сразу.
Она ответила немедленно. Завязался разговор, и Степан, приободренный тем, что она имеет отношение к психологии, и чувствуя необходимость выговориться, в течение нескольких часов выложил ей все, в том числе и такое, о чем сам в себе не подозревал. Своими вопросами она поддерживала его настрой, но про себя ничего не говорила, а потом, когда он немного выдохся, вдруг написала с ехидным смайликом: «Кстати, я заметила, что вы убрали сердечко с моего фото! Мальчик-какашка!»
Это было неожиданно и обидно. Почему «мальчик-какашка»? Как?! После всего, что он рассказал ей? После того, как вывернул перед ней наизнанку всю душу?
Видя, что Степан не отвечает, Горгона, должно быть рассчитывавшая на какую-то его реакцию, но не дождавшись ее, написала сама: «Однако я готова бесплатно каждый день обсуждать с вами ваши проблемы».
Степан, проглотив «какашку», вежливо поинтересовался, какие именно проблемы. Она ответила, что любые, поскольку она владеет всеми техниками, а проблем у него явно немало – он просто ходячая проблема.
– Я согласен, – ответил он.
– А я нет, – написала она. – Вы не достойны моего внимания! Но я подумаю.
Однажды Степан, как обычно волнуясь и горячась и потому говоря очень путано, рассказывал Горгоне не в первый уже раз, каким удивительным ему кажется то, что другим людям нравится всякая дрянь, что у них нет никакого художественного вкуса и что замечать он это стал еще в детстве, но тогда все было не так критично, как сейчас, когда, по его мнению, весь мир охватила бездуховность.
Они общались теперь по видеосвязи, и он мог видеть вживую кудрявую голову Горгоны на неизменно черном фоне. Она глядела на него огромными глазами с ироничным выражением, и волосы на ее голове тихонько шевелились, как змеи. Впрочем, он не был уверен, что они шевелятся, скорее, это было аберрацией фона.