Раз – округлый штрих вправо, два – округлый штрих влево, и вот на бумаге возник абрис широкого, расплывшегося лица. Перевернутая дуга обозначила спокойный, немного угрюмый рот. Сверху ровной каемочкой легли усы. Над усами двумя полостями зачернели ноздри. Волос у модели почти не осталось, поэтому художник обошелся нервными штрихами у висков.
Несмотря на резкие взмахи карандаша, черты лица выходили зыбкими. То ли потому, что художник был юн и ему не хватало мастерства схватить эти черты, то ли из-за пальцев, которые то и дело подрагивали. Тем не менее спустя двадцать восемь штрихов дело было сделано. Докончив, художник еще долго сидел, опустив горячий лоб на ладони, укрывавшие бумагу.
Из подростковых рисунков Алексея Щусева, будущего великого архитектора, сохранились лишь два карандашных изображения: этот, на котором отец его лежит в гробу, и такой же рисунок мертвой матери.
«Я ВИДЕЛ, КАК С НЕБА ДВЕ ЗВЕЗДЫ УПАЛИ»
Я стою напротив стены, увешанной десятками небольших картин: жанровые сценки итальянской жизни. Приглядевшись, я понимаю, что сюжеты на них весьма странные. Маленькая девочка летит из окна, мужчина корчится под огромными колесами конной повозки, пол провалился под ногами женщины, и она падает вниз.
– Смотрите, синьорита Эжени. На всех картинках в углу появляется Мадонна. – Франческа из-за моего плеча указывает пальцем на изображение святой. – Она приходит в роковой момент, чтобы быть не только свидетельницей, но и спасительницей.
Франческа старается говорить тихо, но все равно выходит громко. Мы в «галерее чудес» святилища Монтенеро, и это первое место в Италии, где мне становится немного жутко.
– Это самое странное место из тех, где я была, – шепчу я уже по-настоящему.
Я разглядываю картину, выполненную пастельными карандашами: группа хирургов за работой, кровь, зажим. На сгиб руки Мадонны художник посадил птичку – какой изящный штрих.
Затем мы проходим вдоль рядов самых разных предметов, среди них рубашки солдат с дырами от пуль, детские вещи, модельки кораблей, вышивки, письма и газетные вырезки, а еще много-много ажурных серебряных сердец под стеклышком.
– Местные жители благодарят Пресвятую Деву на протяжении шести веков за ее чудесные вмешательства, когда происходило что-то страшное. Они делают это с помощью экс-вото, таких вот картин и вещичек, – рассказывает Франческа.
Она мой проводник по редким тосканским местечкам. И заодно переводчица.
К нам подходит монахиня и начинает что-то возбужденно рассказывать, показывая в дальний угол зала. Моего итальянского не хватает, чтобы разобрать смысл, но я понимаю, что речь о чем-то straordinario, экстраординарном. У Франчески загораются глаза, она что-то восклицает, а затем поворачивается ко мне:
– Нам предлагают взглянуть на новую картинку. Эта монахиня заметила ее только с утра, но никто не знает, как она появилась, ведь их нельзя повесить самостоятельно. Она говорит, что картина очень необычная.
Мы следуем туда, куда нам указывает монахиня. Каблучки Франчески гулко ударяются о мраморный пол. Я думаю: что может быть необычнее того, что я и так уже увидела?
Первое, что бросается мне в глаза, – простота, с которой исполнена эта картина на картоне без рамочки. По сравнению с другими, которые нарисованы хоть и наивно, но рукой художника, эта похожа на цветной детский рисунок. Впрочем, чувствуется, что рисовал не ребенок. На ней человек – мужчина с отсеченной головой. Или не совсем отсеченной: хотя голова отделена от туловища, крови нет. Спустя несколько мгновений понимаю, чего тут не хватает – шеи. Если соединить круглую голову и тело, голове придется лежать на плечах, будто у цельного человека шеи и не было.
Франческа охает и показывает на Мадонну, которая тут как тут, на своем месте, в углу.
– Она плачет! Мадонна плачет!
Я смотрю – и правда, голубые штришки идут из печальных глаз вниз и обрываются на границе облака, которое служит Богоматери окошком-порталом в мир людей.
– Это ведь не принято, да? – оборачиваюсь я к Франческе и монахине. – Мадонна не должна плакать, ведь тут все истории с хорошим концом?
– Si, si! – подтверждают они обе.
– И что вы будете делать с этой картиной? – интересуюсь я.
Монахиня пожимает плечами. Экс-вото останется в коллекции. И они обязательно помолятся за человека, который это оставил.