– А за какое чудо вы бы поблагодарили Деву Марию, синьорита Эжени?
Это Франческа спрашивает меня, когда мы уже сидим в траттории и ждем, пока принесут обед. Вокруг нас оглушительно поют цикады, а с кухни слышится упоительный звон чашек и тарелок.
– Не знаю, – задумываюсь я.
Меня не переезжала лошадь, я не попадала в пожар, меня обошла стороной чума.
– Что же, выходит, ничего страшного с вами не случалось? Этого не может быть.
– Случалось…
Я немного колеблюсь, ведь мне не очень-то хочется раскрывать душу перед этой любопытной и громкой итальянкой, которую я знаю два дня.
– Случалось. И правда в том, что чуда не произошло. Страшное продолжает. – Я ненадолго задумываюсь, какое время английского языка должна использовать. – Продолжает длиться.
– Не понимаю вас, синьорита. Это как?
Опершись правым локтем о стол, я качаю свесившейся ладонью туда-сюда перед ее глазами. Франческа, видимо, только сейчас понимает, что с моей правой рукой что-то не так.
– Травма сухожилия. А потом оно неправильно срослось. И я больше не смогла играть на скрипке.
Франческа, конечно, тут же желает узнать подробности.
– Когда мне было восемнадцать, я выигрывала международные конкурсы, меня звали выступать на лучших площадках. Мне обещали блестящее будущее. Но потом случилась та авария. И, увы, Мадонна не появилась в небе и не спасла меня.
Франческа испуганно прикладывает ладонь ко рту.
– Но вы должны поблагодарить Мадонну за то, что ваша рука с вами.
– О, за это я должна была поблагодарить врачей, что я и сделала. Но, боюсь, что это история с плохим концом. Вы знаете, каково быть скрипачкой, которая не может играть на скрипке?
Франческа ничего не отвечает, а лишь сочувственно мотает головой. Нет, конечно же, она не знает.
– Два года после этого я не могла слушать музыку, вернее, то, как ее играют другие. Я ловлю себя на том, что держусь за правое запястье, будто за гриф скрипки.
– Но вы по-прежнему ее любите? Вы ведь специально приехали сюда ради нее? Ради этого американского мальчика с русской фамилией.
– Да, музыка. выдающаяся музыка, – поправляю я себя, – все еще повод пролететь тысячи километров.
– А это правда, что о нем пишут? – Глаза Франчески снова загораются любопытством. – О том, что он почти не дает интервью и никого не пускает на репетиции? А еще – программа концерта никогда неизвестна заранее!
– Да. Возможно, поэтому он мне и понравился.
Нам приносят обед – знаменитый ливорнский рыбный суп, – и мы обсуждаем сплетни про Сашу Горецки, контратенора, к двадцати двум годам покорившего мир академической музыки на всех континентах. По округе разносится перезвон колоколов, на время заглушающий и звон посуды, и орущих цикад.
Вечером я вхожу в знаменитый барочный зал Театра делла Пергола. Сотни людей усаживаются в алые бархатные кресла и заполняют окошки сияющих лож. Зал погружается в возбужденное предконцертное состояние.
Я вижу на сцене инструменты, и биение сердца ускоряется, будто торопясь пересчитать старых друзей: арфа, клавесин чембало, лютня, виола да гамба – вот басовая, вот обычная. Между ними черными скелетиками выпрямились нотники. Не расплакаться бы, когда заиграют Генделя, думаю я.
Мне по-прежнему сложно находиться по эту сторону сцены. Сейчас выйдет главная скрипка, и я весь концерт не буду сводить глаз в ожидании, что вот-вот – и она ошибется, допустит неровный взмах, смазанный переход. Отвлечет ли меня от этого изматывающего надзора знаменитый контратенор?
Слышны первые хлопки, и все как по команде обращают взгляды на сцену – выходят музыканты. Впереди идет главная скрипка, деликатный молодой мужчина в черном. Ему сегодня предстоит заслужить мою благосклонность. Мне кажется, или музыканты чересчур напряжены?
Из-под смычка раздается протяжная ля, и остальные музыканты подстраиваются под нее. Зал затихает, но тут же снова гремит аплодисментами. Маленькой черной тенью вплывает сам Саша Горецки. Вживую он оказывается совсем субтильным, юным, с трогательными светлыми локонами и широко распахнутыми глазами.
Мелодию я узнаю мгновенно, по перебору струн на арфе: кантата Луиджи Росси, «я видел, как с неба две звезды упали». Ожидая, что вот сейчас вступит вокал и виола, я успеваю проводить взглядом первый взмах смычка. Безупречный старт.
Я не сразу понимаю, почему люди вокруг взволнованно шепчутся, а по залу прокатываются смешки. Я переключаюсь с первой скрипки на контратенора: губами он выводит di sua mano amor le pose, но слова эти поет не он, а это я пою их про себя, потому что они мне хорошо известны. Ему же будто кто-то выключил звук.