С разных рядов слышатся аккуратные «che? che!». Кто-то восклицает полушепотом: «Е una pantomima barocca?»
Губы контратенора поют, его руки поют, его тело поет. Но почему его голоса не слышно?
Еще несколько строк тишины, и до меня доходит: это не шутка и не пантомима. Что-то случилось, с ним, с голосом. Но тогда почему он… поет?
Он делает это как большой мастер – всем телом, от макушки до ступней. Его тонкие руки, подобные отдельному инструменту, летают перед грудью и словно рисуют в воздухе замысловатый рисунок.
Кантата Росси закончилась, и оркестр начинает играть Иоганна Хассе. Аплодисментов нет, да им и не полагается быть посреди отделения. Но мне так хочется захлопать.
«Шшшшшшшш», – возмущенное шушуканье прокатывается по залу. Первым поднялась и направилась к выходу пара, мужчина и женщина средних лет. За ними вскакивают еще с десяток человек.
Я перевожу взгляд на сцену. Лица музыкантов бесстрастны, а Саша продолжает свою пантомиму, словно перед ним нет и зала, и всех нас в нем. Вся мощь неизвлеченного звука прямо сейчас превращается в печальную историю любви, которую он рассказывает кому-то невидимому перед собой.
Я осознаю, что уже давно не дышу. «Люди, тише, тише. Что вы так завелись», – хочется сказать мне окружающим.
Оркестр отыгрывает Вивальди, Гайдна, Генделя, Монтеверди. В партере, в ложах тут и там я вижу направленные на сцену камеры. Завтра эти записи появятся везде, и будет скандал.
Я замечаю, что в своей искусной пантомиме руки контратенора то и дело возвращаются к шее, обнимают ее, впиваются в нее и как бы проверяют, что вот она, на месте. Мне из партера видно, что в глазах Саши Горецки блестят слезы.
Слезы! В памяти всплывают голубые штришки, выходящие из глаз Мадонны, и человечек, разделенный на голову и тело. Человечек, лишившийся шеи. Тяжелая волна сочувствия обрушивается на меня, и становится нестерпимо горько, как будто это я стою там на сцене и не могу провести смычком по струнам.
Нас немного – тех, кто остался и аплодирует в конце. Мы говорим «спасибо» шести музыкантам, которые – как я вижу, почти без сил, – кланяются нам в ответ. И мы благодарим Сашу, который давно за кулисами и, наверное, беззвучно рыдает прямо на полу знаменитого Театра делла Пергола.
Уже на выходе из зала я ловлю взгляд пожилого мужчины в элегантном шейном платке.
– Ни одной фальшивой ноты, – говорю я.
Он грустно, но понимающе улыбается.
Я смотрю на всех этих растерянных, возмущенных, говорливых людей в фойе. Разве хоть кто-то из них способен понять, почему Саша сегодня вышел на сцену?
Летняя флорентийская ночь, кажется, тоже безмолвно поет о падающих звездах. Я слушаю ее на балконе в номере отеля. В левой руке я сжимаю невидимый гриф, поднимаю скрипку наверх и зажимаю подбородком. Пробую взмахнуть смычком – и оказывается, моя рука способна держать невидимый смычок. Провожу им по струнам, и они отдают в пространство знакомую мелодию.
В ту ночь я сыграла все двадцать три вариации на тему «Фолии» Корелли – впервые за шесть лет, что не брала скрипку в руки. Моя невидимая виола слушалась рук, а руки слушались ее. Я посвятила эту музыку знаменитому контратенору Саше Горецки. И я надеялась, что где-то там, в правом верхнем углу ночного неба, появилась Мадонна, чтобы стать не только свидетельницей, но и спасительницей.
Земфира Комиссарова
Родилась и выросла в Новосибирске. Там же окончила музыкальный колледж и Сибирский институт международных отношений и регионоведения. Получила дополнительное образование в ВШЭ. По работе занималась социальными и культурными проектами в «Северстали» и различных благотворительных фондах в Москве. Более десяти лет прожила в Индии, Шри-Ланке и Эфиопии. Выпускница курсов литературной школы BAND, МИФ и «Мастер текста».
Люська и Люсьен
Ушастый стоял у подножья утеса с лопатой в руках. Дождь мешал работать, но другого выбора у него не было. Узкую песчаную полосу рядом с отвесной стеной затопило. Ушастый стоял по колено в воде, выкапывая комья мокрой земли и ощупывая руками каждый камень, каждый корень дерева. Он все глубже уходил в отвесную стену, когда вдруг наткнулся на кость. Ушастый с трудом вытянул ее из вязкого песка и стал рассматривать в свете шахтерского фонаря.
Ушастый был рожден для большого открытия. Он страстно мечтал о признании и славе. Грезил, как его имя будет занесено в учебники. Третьекурсник археологического факультета уже не первый раз участвовал в раскопках. Но, кроме черепков да разрозненных костей мамонта, ничего не находил.