Дома я долго не могла отмыть руки. Едкий сладковатый запах пропитал ладони. Ни вода, ни мыло, ни спирт – ничего его не брало. Пока я терла руки, поняла, что не могу вспомнить лицо, которое я только что видела. Я не узнала папу и не запомнила. Я хотела помнить другое.
Количество дней комы близилось к отметке сорок. Чем ближе она к нам была, тем тише мы говорили. Когда мне было восемь, папе исполнилось тридцать три года. Бабушка тогда говорила: «Возраст Христа». Нельзя было покупать торт, говорить о том, что у папы день рождения. Сорок лет мы тоже не отмечали. Библейские сорок – символ очищения, смирения, дедлайн.
Я представляла компьютерные игры из девяностых, в которые мы играли вместе с папой. Где, чтобы выбраться, надо прыгать вверх по уступам. От прыжков поднимается пиксельная пыль. На фоне звук: пик, пик, пик. Это монитор, который стоит рядом с кроватью. Но, находясь в коме, конечно, этого не знаешь. Иногда неразборчиво слышны голоса, но локализаторы их не перевели.
На сороковой день, в родительскую субботу, мне позвонили в четыре утра. Незнакомая женщина говорила мягко, но в то же время серьезно.
– Катерина, реанимационный комплекс, к сожалению, не помог. Его сердце остановилось в 3:40.
– Не поняла.
– Мне очень жаль.
– Не поняла – у него были рефлексы, сам держал давление.
– Мне очень жаль…
– Спасибо, всего доброго.
Разговор закончился, как обычный повседневный диалог. Словно я вышла из такси. Сочувствую, что у нее такая работа. Почему позвонила именно она, ведь там целая бригада? Настала ее очередь сообщать? Я стояла у окна и смотрела на небо. Звезды все еще были там.
В списке всего прочего мы узнали, что нужен костюм. У папы был только один костюм, который он купил специально для свадьбы нашего родственника. Он надел этот костюм второй раз в жизни – посмертно.
Позже я устроилась на работу.
Клиент снова прислал правки в дизайн пачки сигарет. На пачке крупно написано «Инсульт» и ниже – ужасная картинка с окровавленным мозгом. «Давайте инсульт заменим на инфаркт». «Давайте вернем инсульт». «Инсульт сделайте побольше». «Нам не согласуют импотенцию, пусть будет инсульт». Я двигала надписи, меняла цвета, но мозг все еще был в крови. Выглядел ли его мозг так же? Работа с пачкой снова и снова возвращала меня в узкий коридор нашей квартиры. Сосуд сначала лопнул, а потом он упал? Или он сначала упал, а потом сосуд лопнул? Так я снова уволилась в никуда.
Еду в такси. Прошло два года. Стоя на светофоре, замечаю, как грязная глыба снега тает между полосами. Интересно, раньше я никогда не обращала внимания на смену сезонов. Процессия кришнаитов громко шагает у Парка культуры. Я чувствую его присутствие и улыбаюсь. Он всегда со мной.
На телефоне высветилось сообщение:
– Здравствуйте! Я – Михаил, администратор портала N. Мы хотим сделать страницу с комиксами вашего отца. Поможете ли вы с написанием его биографии?
Я думаю и отвечаю:
– Здравствуйте! Какой у меня дедлайн?
Наталья Чернова
Родилась в городе Апатиты Мурманской области.
Журналист, член Союза журналистов РФ с 1998 года. Трудилась репортером и редактором первой независимой газеты области «Дважды Два», сегодня – аналитик отдела внешних связей Кольского научного центра Российской академии наук. Четырежды лауреат первой премии конкурса журналистского мастерства «Север на уровне сердца». Как литературный редактор принимала участие в выпуске шести публицистических книжных и журнальных изданий, в том числе книг «Кольское застолье» и «Саамские сказки Кольской Лапландии».
С 2024 года обучается на курсах Creative Writing School, рассказы опубликованы в электронных журналах «Пашня» и «Прочитано».
День, когда испортилась погода
Он опирается на дверцу, осторожно заносит левую ногу на коврик, устраивается на сиденье. Я вытягиваюсь из-за руля, придерживаю его за хрупкий локоть, острый, но по-прежнему крупный, мужской. Ему девяносто два, и сегодня мы едем на кладбище к Вере. К той, что всегда обгоняла его. К женщине, которая умела портить погоду.
Ее имя, резкое, хлесткое в своем однокоренном, нерушимом и безусловном – Вера, верность! – высечено на мраморном куске. А его имя ласковое, переливчатое, текучее – Илья Алексеевич – носит он сам. Пока.
Мы едем молча. Он смотрит в окошко, поправляет пуговку на горле, готовится беседовать с Верой. Я вспоминаю другую поездку.
Тогда ему исполнилось шестьдесят шесть. Он был высок, сухощав. Лицу его с чуть изогнутым вбок крупным носом и карими глазами, умными и мечтательными, придавали строгости кустистые брови, которые он подстригал закругленными ножницами для бинтов: на секунду застывал, глядя в зеркало, а потом решительно убирал и те несколько волосков, что росли из носа.