Летом одевался он почти всегда одинаково: брюки со стрелками, выглаженная рубашка с коротким рукавчиком, отчего его руки становились двухцветными – не руки, а какие-то мотоциклетные краги. Голову венчала шляпа с дырочками, «хрущевка». Как одевался он зимой, оставалось для меня загадкой. Довершал его образ саквояж, где лежали притирки, мензурки, пакетики с порошками, а иногда и халат.
Походка его была необыкновенная: на каждом шагу припадал он на левую ногу, правая же была вполне хороша, с крупным коленом, похожим на говяжий мосол. В семейном кругу Илья Алексеевич мог продемонстрировать причину такой разноногости: россыпь небольших шрамов на левой, усыхающей. Привет с войны.
Жители станции привыкли, что в восемь утра аптекарь пройдет через парк, прикладывая руку к шляпе при встрече с каждым, знакомым и нет. По нему сверяли часы: «Ага, пошел. Значит, и нам пора». Некоторые же специально поджидали этот хромающий маятник, этот спасительный силуэт. Понуро склонялись они к его окошку, трясли мелочью: «Лексеич, поправиться бы, а?» И получали пятьдесят граммов пектусиновой настойки на спирту, выслушав предварительно лекцию о здоровье, пересыпанную латинскими выражениями.
В середине дня Илья Алексеевич запирал аптеку, заводил мотоцикл и мчал на другой конец станции, в амбулаторию, за женой – Верой Васильевной. Обеденный перерыв они проводили дома: ели суп, клевали второе, пододвигая друг другу последний кусочек. Потом Илья Алексеевич спал в кресле, выпрямив спину и сложив руки на груди, а его супруга обходила сад и маленький огородик, обрывая лишние травинки, с хрустом давя пальцами колорадских жуков.
Женат он был давно и другой судьбы для себя не видел. Многим казалось, что эта пара и родилась где-то вместе, будто близнецы. Однако трудно было представить себе людей, менее похожих друг на друга. Супруга Ильи Алексеевича была женщина крошечного роста, светлая и синеглазая, стремительная и сердитая. Если он был весь – река, то она – ласточка, сигающая над рекой перед грозою. Жили они образцово.
«Жениться не напасть, как бы, женившись, не пропасть», – комментировал он иногда свою личную жизнь, посмеиваясь. Но под резким взглядом супруги тему не развивал.
О любви Илья Алексеевич заговорил лишь однажды.
В тот день мы отправились в райцентр. И ровно на половине дороги «Ява» чихнула.
– Да что ж ты, а? Давай-ка, голубка! Я ж заправлял… Ну? Ну?!
Но «голубка» окончательно смолкла. И сразу же тишина установилась над бескрайним полем, как хозяйка, вернувшаяся с тяжелой смены в пустой дом.
Дед, оглянувшись, слез с седла. Упер руки в рога руля и с натугой покатил мотоцикл к обочине. Я обежала люльку, поставила ладони на ее горячий бок.
– Поднажмем, Наталка? Ходко, раз! Раз!
Мотоцикл наконец встал на широком повороте к гречишному полю, бочком, чтобы никому не мешать.
– Опоздали мы, наверное, к провизору. – Он вздохнул. – И нет никого, а то я бы тебя до станции пристроил.
– Я не поеду без тебя! – испугалась я.
Он удрученно кивнул полю.
– Ну!..
Мы сидели на обочине дороги, подложив страницы журнала «Наука и жизнь». Я похлопывала сандалией по кучкам сухой земли, белые носки «в город» становились серыми. Он обнял колени руками, похожими на ветки старого дерева, сдвинул на затылок шляпу. Седой чуб выбился, и лицо словно помолодело.
Я прислонилась щекой к пергаментной коже его бицепса, прошитой тончайшими голубыми нитями сосудов, посыпанной приправой красных родинок.
– Дедуль, а почему вы с бабушкой всегда едите суп из одной тарелки? У вас же много посуды. Вон какая красивая! У нас такой нет.
Он сцепил ладони, протер пальцем циферблат часов.
– Так уж повелось, Наталка. Бабушке нравится, а я что ж? У нас сама знаешь какая бабушка. Генерал наша бабушка. Ну а я при ней рядовой.
Я посильнее обхватила его руку. Потом сжала так, что он вздрогнул, обернулся удивленно.
– Дед, ты не рядовой, знаешь? Ты самый лучший. Ты вон какой умный! Все звезды знаешь, все кроссворды разгадываешь, так никто не может. Ты знаешь кто? Ты – знаток!
– Ну-у!.. – протянул он, отвернулся к розовеющему полю. – Кроссворд мы с бабушкой разгадываем, одному не справиться. Одному вообще не жизнь. А вот вдвоем пер аспера ад… что?
– Астра, дед! Ну сколько можно?
– Латынь мозги размять помогает. Нет разминки, и человек снулый становится, как рыба в жару… Ну что ж не едет никто, а? Без лекарств станцию оставим, непорядок. Не война все же.