Дед встал, отряхнул брюки, сделал пару шагов к дороге, взмахнул рукой.
– …Илья Лексеич, вы? Кукуете? Что тут?
Из окна запыленного трактора высунулась широкая небритая морда.
– Мы, Саша. Заглохли, не пойму, в чем дело.
– Может, жиклер?
– Может, и жиклер.
– Так вы не работаете, что ли? А я мамку к вам послал за мазью, у нее хандрит этот чертов. Так вы не работаете сегодня?
– Какой?.. – Дед махнул рукой на «голубку». – Ты вон внучку мою забери, она Вер Васильне скажет, что я тут застрял. Вер Васильна и от остеохондроза что-нибудь матери твоей даст.
«Ничего она не даст, шипеть только будет», – подумала я и сказала погромче:
– Я без тебя не хочу!
– Ладно, пионерка. – Тракторист соскочил на землю, потянулся. – Садись внутрь, а я вас, Илья Лексеич, на трос подхвачу.
…В кабине серой вуалью висела пыль. От жары было трудно моргать. Тракторист поглядывал на меня, усмехаясь.
– Ты с северов, что ль? Мамка с папкой в деревню закинули, а сами работают? Ну-ну. Тебе сколько лет-то?
– Одиннадцать.
– Больша-ая. А дед с бабкой твои уж не молодые. Но повезло тебе, ага. Уважаемые люди, врачи! Дом такой, что заходить страшно, чистота-а-а, салфетки-кружева. И бабка твоя… Ух женщина! Зубы рвет, пальцы пришивает, а спирту глотнуть не допросисся. Как цыкнет, мол, не больно, так и обомрешь, было не обосс… Ладно. Да сегодня ж у вас праздник, Вовка вернулся. Он кто тебе будет-то?
– Дядя.
– Ишь, дядя взялся! Таких дядей…
Тракторист хохотнул, будто хрюкнул. Глянул на меня с гадливым интересом.
Я потрогала вспотевшей ладонью ручку дверцы, рассмотрела в грязном оконце крышу клуба в пене запыленных, дрожащих от зноя тополей. За клубом и наш дом. Чистый, светлый, пахнущий пионами в вазах, старыми книгами, жесткими белыми халатами, льняными простынями, вишневым вареньем, камфорой и валерианой.
…Дед завозился в гараже, я пошла по дорожке к веранде.
Дверь распахнута настежь. Грязные кроссовки на крыльце разбросаны, сняты на бегу. Из окошка вырывается голубое полотно шторы, машет, будто парус оставленного без команды галеона. Из окошка летит женский крик, срывается на визг, на те ноты, что режут человека заживо. Летят слова, которые никто не должен слышать. Это так важно, что я дрожу.
– Сволочь ты! Ты понимаешь, какая ты сволочь?! Подонок! Молча-а-ать! Я сказала, мол-чать. Мы с дедом кормили и поили тебя, паразита. Мы тебя вырастили. Мы все тебе дали. Ты одет лучше всех. Джинсы! Пластинки! Девочки! Мы приняли тебя, когда папашу твоего по зонам носило. Когда мамаша по хахалям таскалась. Мы взяли тебя, когда она притащила твое тельце в пеленках, обгаженное, золотушное. Ольга считала тебя братом, младшеньким, которому надо лучший кусок отдать. И отдавала! Родная дочь! А ты? Не наш ты, чужое отродье!
– Да подумаешь – не поступил, – пробубнил знакомый басок.
– Мол! Чать!
– И не хочу я в эту авиацию. А деньги? Поду-умаешь! Не в деньгах счастье. Погулял… Но то ж Рига, там дорого!
– Мол! Чать! А теперь – во-о-он! Шагом марш!
В этот момент что-то тяжело ухнуло, покатилось, зазвенело брызгами. Меня ухватили за плечо, рванули, развернули. Дед. Глаза – не умные, не добрые. Глаза – воронки.
– Беги-ка, Наталка, поиграй с девочками Даниловыми. Я видел, они дома, открыто у них.
…А потом на станцию упал душным бархатом вечер. Над тополем замигала золотистая звезда. Сестры Даниловы ушли доить корову. Я поболталась в их дворе, сорвала пару ягод в малиннике, посидела на крыльце – дерево приятно отдавало дневной жар голым ногам.
Побрела к дому.
Дверь веранды закрыта. Кроссовок не видно. В окнах тьма.
– Наталка, ты? Иди-ка ко мне, на лавочку. Видишь, вон твоя звезда – Полярная. Сразу за ковшом Большой Медведицы, только линию протянуть.
Я прислонилась к его худому боку. Протянула руку под локтем, похлопала по большой ладони. Дед накинул на мое плечо шершавую теплую ткань старого пиджака.
– Ты не пугайся. Просто бабушка расстроилась. Володя не поступил вот…
– Деда, почему она сказала, что он не наш? Он же мамин брат. Он же как мама, веселый.
– Володя – не брат твоей маме, а племянник. Он бабушкин внук. Не мой. Я хотел его отца усыновить, когда у бабушки первый муж погиб. Сгорел в танке. А она это видела, санинструктором в отряде была.
Он выдохнул. Сглотнул.
– Не дала усыновить. И воспитывать не давала. Вот он и… Как у вас в «Пионерской правде» то пишут? По дорожке кривой покатился? Укатился… И Володя, видимо, следом покатится.
Я теснее прижалась к деду. Посмотрела на звезду, которая начала мигать в облаке.