– Дед?.. Почему наша бабушка злая? Почему ее все боятся?
– Она не злая, Наталка. Она строгая. А теперь нервы шалят. Горе одно, горе другое – вот и накопилось, вот и выковалась… альтера натура. И как тут по-другому, если все – так? Шить людей наживо, ампутировать в окопе, роды принимать в хлеву – как оно, легко ли? Сына в тюрьме навещать – легко ли? А деревня шепчется, обсуждает, тычет… А ведь бабушка у нас городская, не здесь ее место.
– Но ведь с тобой?
– Со мной, конечно. Столько лет едим из одной плошки. Я – ее человек, а она, стало быть, мой. Так получилось. Так и будет.
Капля упала на мою щеку. Теплая. Потом вторая, ледяная. В небе ухнуло, дневной жар унесло порывом ветра, словно гигантский кот пушистой лапой смел его с крыш. На тополя аллеи, на вишни в саду, на выведенный черным по синему горизонт, на наш остывающий дом, в котором лежала, отвернувшись к стене, бабушка, на нас с дедом под одним пиджаком, на мой велосипед у забора, на сарай, куда притащили «Яву», хлынул ливень. Погода испортилась.
Талан Асхатова
Родилась в 1991 году в Хакасии, живет в Санкт-Петербурге. Окончила Новосибирский государственный университет экономики. Работает в сфере корпоративных коммуникаций. Выпускница Creative Writing School, курс «Память, говори».
Расчет окончен
Варя носит чужое платье и чужое имя. Платье ей мало – оно давит укором на грудь и плечи. Имя, наоборот, – велико. Оно болтается и соскальзывает с девочки, если его специально не придерживать. Раньше у Вари было собственное имя, которое связала ей мама из ее родного языка. Имя было теплое, нарядное и подходило ей как нельзя лучше. Оно даже состояло из ее любимых слов. «Пар» – означало «быть, существовать, двигаться», Варя считала его главным словом. «Ба» – все превращало в вопрос, что делало его вторым главным словом. «Ра» – красиво подчеркивало их союз. Хакасское Парбара заменили на русское Варвара, которое выглядело похоже, но на ощупь было совсем другим. «Правда, что варварами называют диких страшных людей?» – спросила она как-то соседку бабу Люду, когда пришла к ней мыть пол. Та ответила, что нет, раньше так просто называли чужих. Варя с грустью подумала, что второе имя тоже подошло ей как нельзя лучше.
Ее прежнее имя, семью и почти весь ее хакасский язык поглотила Хуу хат. Про Хуу хат ей рассказывала бабушка, когда Варя была совсем маленькая и думала, что Хуу хат бывает только в сказках. Она не знает, как назвать Хуу хат по-русски, подходящее слово все не попадается ей. Не потому, что Варя знает мало русских слов, а потому, что подходящее русское слово не пускают к своему смыслу. Его выпустят только через пятьдесят лет: Варина дочь вытащит его из журнала «Огонек», и седая Варя узнает, что Хуу хат на русском называется «Репрессия».
Хуу хат нравится, что ее русское имя держат взаперти. Это придает ей сил. Девочка пахнет дразняще, но Хуу хат решает ее приберечь. Она вылетает из ртов других детей горючими словами «кулачка», «кулачья», «кулачье», проникает ими через маленькие уши и таится, думая, что если сейчас переждет, то потом сможет убить больше. Однажды в Варе умирает девочка и рождается девушка. Это сопровождается кровью. Хуу хат втягивает ее запах большими грабастающими ноздрями и зычно урчит животом. Девушка живет пять весен и умирает в ночь рождения женщины. Это тоже сопровождается кровью. Хуу хат исходит тяжелой слюной, которая вяжет руки и ноги Вари, и от этого она двигается кое-как, на каждое дело тратит втрое больше сил и быстро устает. Дальше из Вари через запятую выходят пятеро детей.
Первого оголодавшая Хуу хат поглотила совсем ребенком. Варе сказали, что Захарик умер от болезни почек. Отругав себя за срыв, Хуу хат пообещала впредь дожидаться момента, когда жертва даст семена. Она свернулась в терпеливый тугой узелок в левой груди Нади и проспала несколько лет, набирая вес. Рак диагностировали на второй стадии, Надежда умерла в 33 года. Следующей жертвой пал Володя. Пал в канаву пьяным и замерз насмерть. На четвертого, Валеру, Хуу хат так надавила виной и долгом, что он повесил себя в гаражах у дома. Хуу хат втягивала его тело жирными жадными губами, думая, что это самый удачный ее рецепт. Оставалась пятая.
У Кати до странного маленькие стопы, и слава богу. Они всегда разительно отставали размером от стоп старшей сестры, поэтому ботинки для Кати приходилось покупать. Все остальное она донашивала, а сияющий отсвет новости весь доставался Наде.
Катю так переполнило донашиванием, что она единственная из пятерых уехала в город, окончила институт и превращала свой острый счетный ум в хорошую зарплату, а зарплату – в новость в виде платьев, блузок, юбок из дефицитных тканей. Катя жадно любила новость – ее запах, фасон, особенное свечение. Всякую свою новость она носила как корону, всем показывала. Однажды у Кати появилась самая новая за всю ее тридцатилетнюю жизнь новость, но ее она прятала. Она покупала для новости новые крошечные распашонки, показывала их тайком сестре и племяннику, но не матери. Ей она рассказала, только когда новость выросла до такого размера, что уже сама могла о себе сообщать. Мать сказала, что это срам – рожать в девках, что Катя ее позорит и что она не хочет знать ни ее срамную новость, ни саму Катю.