Когда Катя приехала из роддома, мать пила чай. Катя вошла на кухню с новостью на руках, вся размякшая от нежности, сияющая особенным свечением. «Здравствуй, мама». Варварин рот изнутри зажимала Хуу хат. Катя с распухшим от обиды сердцем несколько вечных минут выдерживала страшный грохот материного молчания. Не выдержала, когда та повернула к ней лицо.
Катя давно умела плакать потайными слезами. Ей казалось, это делает ее неуязвимой. До головокружения хотелось есть, но с кухни не уходила мать. Шаркала шагами, предостерегающе гремела посудой. Живот голодно ныл. Потайные слезы бежали по обратной стороне щек, шеи, изнанке груди и, смешиваясь с молоком, стекали в крошечный рот потайной девочки. Так она ее и назвала.
Тая рано разлюбила вопросы. Сначала потому, что ей отвечали: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали» и «Много будешь знать – скоро состаришься». Состариться она не боялась, но от тона делалось колко. Тая стала закапывать вопросы в мягкую почву своего сознания, как другие закапывают секретики. Взрослые вообще странно обходились с вопросами. Во-первых, они не отвечали на них по правде.
– Мам, ты куда? – спрашивает Тая, видя, как мать перед зеркалом сосредоточенно раскрашивает глаза блестящей кисточкой.
– Щас приду, – отвечает мать.
Тая бы пояснила, что спрашивает не про когда, а про куда, но на дне материного голоса слышен рык.
Во-вторых, они не задавали их по правде. То есть они задавали вопрос не для ответа, а для чего-то другого.
– Почему ты ушла без спросу? – Мать шипящей сковородкой встает в проеме комнаты. В руке у нее Таина резиновая скакалка.
– Я больше не буду, – отвечает Тая испарившимся голосом.
– Я всех соседей оббежала, время двенадцатый час ночи, а она шляется. Почему, я тебя спрашиваю, ты ушла без спросу?
Тая получает первый ожог, не понимая, это от скакалки или от материного раскаленного голоса.
– Не знаю. – Она вжимается в себя так, как будто может превратиться в спасительный покебол, как в мультике.
– Почему, я тебя спрашиваю? – Мать делает ударение на слове «почему», оно отпечатывается фиолетовой чертой на худых ногах девочки.
– Я не знаю, мама. – Боль подбрасывает голос на запредельную высоту. Выше дочери. Выше матери. Выше антресолей. Он пролетает сквозь соседские квартиры, пробивает шиферную крышу пятиэтажки и, не дотянувшись до мерцающих отверстий верхней решетки мира, оседает на тополях.
– Еще раз скажешь «не знаю», я тебя убью. – Хуу Хат, надевшая на себя Катю, как варежку, сладко задыхается в гневе.
Больше других Тая возненавидела вопрос «Почему?» – и за его пыточность, и за остроконечную безответность. Почему люди пьют. Почему они бьют детей. Почему нельзя запретить водку. Почему мир так несправедлив. Они кровоточили в Тае, просили ответов. Ответов не было. Поэтому она накрепко закупорила в себе вопросы. Витые ростки Хуу хат стали расправляться с тепличной скоростью.
К взрослости Тая притерпелась жить без вопросов. Она без вопросов вышла замуж за первого встреченного. Без вопросов родила ребенка, потому что тот так хотел. Без вопросов растила сына в одиночку, когда встреченный пошел до новых встреч.
– Срочно нужен отчет по событиям, сделаешь к понедельнику?
– Без вопросов, – отвечает Тая и скармливает отчету свои выходные.
Тая никак не может открыть глаза. Будильник снова раздраженно приказывает. Она лежит. Молит сон пустить ее обратно. Копит силы. Спустя час удается отделить себя от несвежей постели, но день ей сильно не по карману. Она экономит на всем – не чистит зубы, не желает сыну доброго утра, не отвечает на сообщения. Укутавшись в серый свалявшийся кардиган, она толкает себя к кухне, как перегруженную неисправную тележку в супермаркете. Вытягивает тарелку из дженги немытой посуды, кое-как ополаскивает, кладет в нее остатки магазинной каши, разогревает, сбрасывает в пустой колодец желудка.