После завтрака раскрывает блестящую пасть ноутбука, из нее вываливаются рабочие письма. Она с трудом их читает сквозь мутное стекло сознания. Во всех ей чудится, что она бесполезна, ее держат в компании из доброты и если она не подготовит отчет – уволят.
С взлохмаченным пульсом она ищет слова и цифры. Те будто вымерли. После пяти вечера наступает банкротство: руки повисают, ноги каменеют. Она опускает крышку ноутбука и, скомкавшись на диване, замирает копить. Завтра она привезет себя к психиатру, сгрузит на зеленое кресло, скажет, что все так же. Врач выпишет другой, восьмой по счету препарат. Каждый антидепрессант менял Таю на свой лад. Один отнимал аппетит, другой возвращал его с процентами, жором. Также колебались и заколебывались ее сон и вес. От одного волосы выпадали, от другого – становились дыбом в кошмарах. Неизменным оставалось одно – депрессия. Тая даже прозвала ее Репрессией – за эту неизбывность, ощущение тирании, бесправия, тюрьмы.
Репрессия вырастает каждую ночь громадной паучихой над ее постелью и сшивает ей веки мелкими стежками, захватывая каждую ресницу клейкой нитью. Принимается ткать саван ртутного цвета из смеси страха и стыда. Мастерит из ипотеки и кредита железную инсталляцию в форме капкана с рваными краями.
Эту невыносимость делает выносимой только одна мысль: о добровольном выбывании из жизни. Сначала Тая не разрешала себе к ней притрагиваться, потому что она не только мать, но и бывшая дочь, которая знает, каково жить без матери. В какой-то момент она почувствовала, что если не выйдет из жизни, то выйдет из ума, – и тогда пообещала себе, что обязательно это сделает, но в день совершеннолетия ребенка. Эта мысль облегчала ее гноящееся бессилие, напоминая, что выход есть всегда. Репрессия одобряла такой выход – он был частью ее сценографии.
После первого прикосновения к мысли Таю будто затягивает воронкой в образовавшуюся дверь экстренного выхода.
– Я должна жить, должна как-нибудь пройти свой путь до конца, – уговаривает она себя, пытаясь снять с непослушного одеяла его рубашку. Она долго копила на то, чтобы сменить постельное белье.
– Зачем нужна такая жизнь, в которой ты мертв. Где не чувствуешь ничего, кроме страха, – отвечает Репрессия, спаивая одеяло с пододеяльником нейлоновой ниткой.
– Ради сына. Ради него должна как-то это все выдержать. Он не должен расти без матери. – Тая стягивает с матраса застывшую маску простыни. – Он не должен расти без матери.
– Да разве ты мать, – усмехается Репрессия. – Он же тебя боится. Ты с ним общаешься только руганью, даже с уроками по-человечески не можешь помочь. Освободи мальчишке дорогу, дай ему шанс на нормальное детство.
У Таисии иссякают аргументы и силы. Она засыпает на голом матрасе под прелым пододеяльником.
Тая живет на Васильевском острове в ЖК на берегу Финского залива. Это отличное место для пробежек, думала она раньше, когда выбирала эту квартиру. «Это отличное место для выхода, – подсказывает ей Репрессия теперь. – И ходить далеко не надо, и плавать ты не умеешь, и не в доме, чтоб ребенка не испугать».
Тая как всегда без вопросов. После полуночи Репрессия ведет ее без вещей на выход. Почти сто лет назад Хуу хат так же вела ее прадеда Содана к месту расстрела, только в нем светлело жизнелюбие даже после двухдневного допроса. Жена Содана, Таис, из верующих. Она кормила духов не по праздникам, а каждый день; заговаривала с ними так же запросто, как с людьми. Глаза ее были настолько зоркими, что различали и чудо. После смерти мужа Таис каждый день ходит к реке, льет в Чулым слезы и слова. Она молит Суг Ээзи – Хозяйку воды – о правде и силе, любви и возвращении. На девятый день ее волосы становятся совсем белыми. На сороковой день она исчезает.
Тая не умеет молиться и не верит в бога. По всем признакам либо его нет, либо он жестокий, либо такой же беспомощный – потому что в ее жизни были десятки страшных минут, в которые любой нормальный бог бы вмешался. Они выходят из парадного, идут сначала по освещенной цивильной набережной, потом по темной и дикой. Репрессия торопит, нервно теребя ей плащ. Внезапно в Таиной памяти загорается лампочка-строчка. Раньше память у Таи была до странного объемной и она туда килобайтами загружала стихи. Депрессия поглотила память со строчками всех размеров, а тут вдруг одна выпала. Это была строка Бродского: «Бог сохраняет все; особенно – слова…» Тая не может вспомнить, что там дальше, но что-то важное. Она повторяет эту строчку, пробираясь через кайму из валунов. Повторяет, неуклюже спускаясь к черничной глади залива. Повторяет, забираясь в его холодное нутро. Затем она резко бросает свое тело в тело воды.