– Любимый роман?
– Просто не могу понять… Зачем? – негромко произнесла она.
– Что «зачем»?
– Зачем она написала ему письмо, такое… откровенное. На что она рассчитывала? – Мия даже слегка покраснела.
Лукин рассмеялся и процитировал:
Мия снова покраснела.
– Нет, ну как так можно было? – сказала она.
Они продолжили обсуждать Татьяну Ларину и, по мнению Мии, необдуманность ее поступка. И совершенно разошлись во мнениях.
– А вообще я больше всего люблю музыку! Музыка таких оплошностей не допускает, – вдруг заключила Мия.
– Ты играешь?
– Я играю всю сознательную жизнь. На фоно. С четырех лет. Даже раньше, чем научилась читать. Она сказала, что очень скучает по своему инструменту. И что года три назад отец подарил Мии Steinway – он всегда дарил ей только самое лучшее. Тонкими пальцами, точно по клавишам, она пробежала по немому больничному столу. В этот момент в палату зашла сестра – здесь было принято открывать дверь без стука – за доктором Лукиным: ему необходимо было срочно подойти в реанимацию к тяжелобольному.
– Вы придете завтра? – робко спросила Мия.
– И завтра, и послезавтра… Пока не поправишься.
Ей всегда казалось, что, уходя от нее, он оставлял частичку своей улыбки. И ей дышалось легче и спокойнее. Мия обнимала книгу, скручиваясь на постели в позе эмбриона, – тогда начинало клонить в сон. Она чувствовала, что с каждым днем сил становилось все меньше, а дышать как будто тяжелее. Она вспоминала детство, школу, праздники, отдых на море и в горах, училище, концерты, сказочные рождественские вечера и встречи Нового года в шумных компаниях. Все это было уже где-то совсем далеко. Отсчет начинался с первого обморока, который не остался в ее памяти, но не на шутку перепугал близких. Он, словно тумблер, выключил ее жизнь. Теперь было только одно: день сменял ночь и наоборот. Больничные стены и процедуры, капельницы и трескучие МРТ. Приходы мамы были самыми тяжкими. Они говорили. Говорили много – больше, чем за всю жизнь. А потом она просто обнимала Мию. Мия обвивала мать руками и прижималась ухом к ее груди – чтобы слышать биение сердца. Она чувствовала, как мама прижималась губами к ее волосам, чувствовала ее неровное дыхание – и не существовало больше ничего.
– Я – доктор, ловлю твой пульс, – улыбалась Мия.
Мама тоже улыбалась, но еле сдерживала слезы.
– Сашка возненавидит меня, – говорила Мия про младшего брата. – Ты все время проводишь со мной. Это неправильно.
– Глупенькая моя, – отвечала мама, – он очень скучает по тебе…
– Его же сюда не пустят?
– Нет…
– И хорошо.
Мия руками вытирала ее слезы. И когда мама уходила, она касалась своих губ и чувствовала вкус соли, что оставался на кончиках пальцев.
– Неужели я тебя застал! – обрадовался Самсонов, входя в кабинет к Лукину. И принялся говорить о вновь поступивших пациентах, что заслуживали непременного внимания.
– Нужно попробовать NNN-05, – сказал Лукин.
– Ты о чем? Или о ком?
– Я о Мии Корсаковой. Дочь Корсакова. Помнишь? Сейчас этот препарат проходит испытание, и с ним наблюдается положительная динамика.
– Это пока неапробированный препарат. Кто тебе разрешит? – возбудился Самсонов.
– Других вариантов я не вижу.
– Это экспериментальная штука!
– Если это хоть какая-то возможность… Мы должны попробовать.
– Ты собираешься тестировать на ребенке?
– Тогда какого рожна ты, дорогой мой, подсунул мне так называемого ребенка?! – возмутился Лукин. – Какой она ребенок? Посмотри! Себя прикрыл? Ты понимаешь, что там даже уцепиться не за что!
Самсонов молча опустил голову.
– Да ты, верно, помнишь, только как отчеты заполнять…
– Даже если я тебе разрешу, Минздрав все запорет – и будет прав!
– Пускай отец решает.
– А если ничего не получится? – вопросил Самсонов. – Плюс ты еще нарушишь закон. А ты нарушишь его в любом случае. Ты правда хочешь рискнуть всем? Местом? Карьерой?
– Если поможет, то да.
– Если ты – да, то я не собираюсь. Извини.
– Бог и звинит, – сухо ответил Лукин.
Самсонов молча взял у него анамнез и стал бегло смотреть. Просмотрел все. Лукин ждал.
– Даже не думай, – резко сказал Самсонов, хлопнув о стол стопку бумаг. – Слышать ничего не хочу, – и вышел из кабинета.
Лукин не спешил уходить домой. Сидел и бессмысленно разгибал скрепки – одну за другой. Перед ним лежала история болезни Мии. Ему попалась на глаза дата ее рождения: через день ей исполнялось семнадцать. Как Татьяне Лариной, с которой она была так горячо не согласна. И этот день ей предстояло провести в больничных стенах.