Утром дежурный врач сказал, что к ночи у Мии появились боли – очень ломило голову, ей кололи обезболивающие, она почти не спала. Тогда впервые при обходе Лукин увидел ее глаза покрасневшими. Она была бледнее обычного и – из-за терпкой горечи во рту – совсем отказывалась от еды. Поднималась температура.
– Когда ты ела последний раз? – спросил он, вдруг невольно коснувшись своей щеки.
– Позавчера… утром, – ответила она.
– Это не дело, Мия.
– Я не могу. Никак не могу. – Она постеснялась сказать, что ее тошнит.
Он снова потер скулу и поморщился.
– У вас зуб болит? – спросила Мия.
– Немного. – Он удивился вопросу. – Орех раскусил неудачно. Ерунда. Меня больше заботишь ты. Принесут обед – надо поесть.
– Обещаю…
Она смотрела, задумавшись, на его волосы, всегда безупречные, с ровным пробором слева. Когда он приходил, она всегда чувствовала свет – не тот, который слепит глаза, а тот, который можно было осязать кончиками пальцев, который можно было вдохнуть. И от своего белоснежного халата он казался еще выше, еще больше, походил на снежную горную вершину. В детстве, когда отец еще не получил назначение в министерстве, во время школьных каникул они ездили в Европу, и он учил ее кататься на горных лыжах. И там, высоко в Альпах, из-за вот таких далеких вершин возникало солнце, холодное, слепящее. Она была ловкой и способной и довольно скоро спускалась уже с больших трасс. И это стояло сейчас у нее перед глазами, в памяти. Но все это было уже где-то далеко, как и папа, которого последние годы все чаще не бывало дома.
Когда Мия задумывалась, ее глаза становились точно фарфоровыми.
– Я должен осмотреть тебя.
У нее появилось несколько пятен на теле неизвестного генеза, и самые явные – на щиколотках. Лукин попросил ее снять рубашку. Она встала и безмолвно исполнила просьбу, оставшись перед ним в белье и пижамных брюках. Он заметил, что она очень хорошо сложена, и, конечно, уже никто не назвал бы ее ребенком. Она нервно сцепила руки перед собой и отвернулась в сторону. От худобы вена на шее заметно выделялась и сильно пульсировала. Мия дышала быстро и сбивчиво. Она то упирала руки в бок, то опускала вниз, то вновь стискивала пальцы.
– Зуда нет? – спросил Лукин.
– Нет, – спешно ответила она, и на секунду они встретились взглядом.
– Голова сейчас болит?
– Дышать тяжело…
– Как давно?
– Недавно. – Мия посмотрела на него в упор. Дыхание было частым, тугим.
Лукин молча взял ее за запястье.
– Пульс очень частый.
– Я думала, вы рады, что он у меня еще есть… – Она смотрела на него снизу вверх своими большими темными глазами.
И он вдруг почувствовал запах ее духов – немного терпкий, с привкусом ванили.
– Можешь одеваться, – тихо сказал Лукин и отвел взгляд в сторону.
Мия научилась никак не воспринимать врачей. Их было слишком много за последние полтора года. И только одного из них она привыкла слушаться беспрекословно.
– Я чувствую, что хорошо уже не будет… – еле слышно сказала Мия, застегивая пуговицы рубашки. – Я хотела вас попросить: не говорите пока ничего родителям. Только эти два дня. Ничего, пожалуйста, не говорите.
Он понял, к чему она затеяла этот разговор.
– Мия, я должен поставить их в известность. Не стоит тянуть. И не надо отчаиваться…
– По тем документам, по которым меня положили сюда, мне все восемнадцать.
– Да, но я-то знаю, что тебе шестнадцать…
– Да, но я с пятнадцати имею право просить вас о сохранении врачебной тайны. Я изучила вопрос. – Уголки губ ее слегка приподнялись. – Сошлитесь на врачебную тайну.
– Ты меня обезоружила, – улыбнулся он. – Но сейчас нужно понять, в чем дело.
Лукин позвонил, распорядился, чтобы Мии срочно, вне очереди, сделали томографию. Сестра пришла за ней уже через несколько минут и прервала их беседу. Мию положили на каталку, чтобы везти на МРТ.
– А последнее желание приговоренного к смерти? – вдруг воскликнула Мия.
– Что ты еще выдумала? – шутливо спросил он.
– Одну сигарету! – Она показала пальцем. – Одну!
Лукин рассмеялся.
– Что? Я не пробовала табака!..
– И не надо тебе!
Всякий раз, когда они разговаривали, она улыбалась, и при улыбке на ее щеках появлялись ямки, милые, полудетские, и казалось, в них и таилась вся ее девическая застенчивость. Она будто никак не верила, что и в самом деле хороша собой. Поправляла волосы, трогала кончик носа, точно постоянно смотрела на себя со стороны. А он смотрел на нее. И в эти минуты было легко и хорошо.