– А что завтра? – уже выходя из палаты, спросил Лукин, помня про ее день рождения.
– Завтра? – задумчиво переспросила Мия. – Ничего. Завтра просто тринадцатое число.
Как и пообещал, Лукин ничего родителям не сказал. Тем более что с раннего утра до ночи его занимал другой пациент, которого экстренно перевели в реанимацию. Судя по времени, родители от Мии должны были уже уйти, и он со спокойным сердцем спустился в отделение.
– Как самочувствие? – спросил он, открыв дверь.
– Уже лучше, спасибо, – радостно сказала Мия. – Температуры нет.
– Ну, раз нет температуры, тогда пойдем, – решительно произнес он.
Мия неуверенно встала с кровати, босой, и, нырнув в слипоны, последовала за ним.
Время было позднее. Они шли по длинному коридору – казалось, что в другой корпус, поднимались на лифте. Вокруг было пусто и тихо. И эти несколько минут в полном молчании тянулись нескончаемо долго.
Лукин открыл какую-то дверь, и Мия увидела, что он привел ее в пустой камерный зал – со сценой и роялем. Она остановилась на входе, не зная, что сказать и что хотел от нее Лукин. Он жестом пригласил ее к инструменту, и она с какой-то необычайной легкостью взошла на сцену. Он молча открыл крышку.
– Вот. Садись. Он, наверное, расстроен… – сказал Лукин.
– Не больше, чем я, – усмехнулась Мия и села на табурет. – Будете слушать?
– Конечно! – Он спустился со сцены и сел в первый ряд.
Она осторожно погладила клавиши перед собой. Даже на мгновение закрыла глаза. Будто слепой, который силился узнать лицо кончиками пальцев.
– Простите меня, если я разучилась…
В пустом, почти ночном, с приглушенным светом зале были только они. Он слушал и смотрел на нее. Красивая и худая, слабеющая с каждым днем, тут она вытянулась в струну. Мия играла с точеной легкостью, мастерски. Рахманинова. Она словно нырнула в свое зазеркалье. И там в ней было столько силы и жизни. За тем порогом было спасение – незначительное, кратковременное, обманчивое. Последняя нота точно повисла в невесомости. Он почувствовал, как она выдохлась. Клавиша уже перестала звучать, а Мия все не снимала руки. Лукин не вставал с места.
– Все, – тихо прошептала она. И еще раз повторила: – Все.
В палату они шли молча. Сказать «ты замечательно играла» – это прозвучало бы неуклюже, дежурно. Молчание могло бы обидеть ее.
– Кого ты любишь, кроме Рахманинова? – спросил он.
– Вы хотели бы услышать, что я люблю Микки Мауса? – улыбнулась Мия. – Да, он мне нравится, но Деду Морозу я письма уже давно не пишу.
Он рассмеялся в ответ.
– Шучу. Шопен, Скрябин – это мое. Великий Горовиц – мой кумир.
Они подходили к палате. Говорили тихо.
– Вы снова спешите? – спросила она.
– Нет, уже нет. Я остался из-за одного своего пациента. Он умер сегодня. – Он произнес это холодно и спокойно.
Мия поджала губы.
– Тебе пора спать, – сказал он.
– Ну, вот видите, с Микки я все-таки в точку попала, – подколола она его.
Вместе с ней он вошел в палату. Там было почти темно – горела только боковая лампа, и свет ее падал на книги. Она вдруг подбежала к столу и что-то там взяла.
– Это – вам. – Стесняясь, она протянула Лукину небольшой сверток в упаковочной бумаге.
– Мия, ну что ты…
– Посмотрите, пожалуйста… Он много лет был у меня. И теперь я хочу, чтобы он был у вас.
Он развернул и увидел небольшого Щелкунчика – старинную деревянную игрушку. Подергал из любопытства маленький штырек у него на спине. Щелкунчик приветливо раскрыл рот и тут же стиснул зубы.
– Это – чтобы вам было кем щелкать орехи. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Ну, и к Новому году.
– Новогодний подарок в сентябре… – Он чуть приподнял брови. – Спасибо тебе.
Доктор Лукин по-отечески потрепал ее по плечу и пожелал доброй ночи. Она не ответила и посмотрела в угол комнаты.
– Я хотела вас попросить, – начала она. – Только это просьба совсем неудобная. Я бы никогда в жизни ни с кем, ни за что не заговорила бы об этом.
Она развернулась к нему и оказалась лицом к лицу – очень близко.
– Один мой друг – это было до всего – как-то сказал мне, что я… красивая. Просто друг, – повторила она. – Может, врал, конечно. Но очень скоро болезнь заберет у меня все. Я видела, что бывает с такими, как я.
Он сильно-сильно сжал шариковую ручку в кармане халата.
– Я не знаю, – сказала она, и голос ее дрогнул. – Может, это прозвучит глупо. Но я совсем не знаю, что такое… поцелуй.
Он замер.
– Настоящий, – добавила она.
Шариковая ручка треснула в его кармане, и пластик больно прищемил палец.