– Ты… ты обязательно узнаешь это, – попытался возразить он.
– Вы же знаете, что нет.
Она стояла перед ним, совсем юная, милая.
Мия сделала шаг к нему. Он стоял как вкопанный. Осторожно взяла его руку и посмотрела на него снизу вверх.
– Поцелуйте меня, – тихо сказала она.
Даже если бы он старался, он все равно не мог бы не смотреть на нее. Она сильно похудела за свое пребывание в госпитале, и он заметил, что ямка возле ключицы совсем впала. И гранатовый крестик на длинной цепочке оказался поверх полузастегнутой рубашки. Даже если бы она встала на цыпочки, она никогда бы не дотянулась до него.
Он не понял, как коснулся ее губ.
– Теперь я не боюсь, – прошептала она, не открывая глаз.
– Мия, – проговорил он.
– Все. Пора спать, – перебила Мия и выпустила его руку.
Он не сказал ничего, а она просто молча легла в постель, погасила лампу и отвернулась.
– Доброй ночи, – сказала она, не обернувшись.
– Доброй ночи, – ответил он, точно по слогам, и вышел.
Домой он возвращался под утро, как будто в беспамятстве. Вел машину, но мыслями был еще где-то там, в больничной палате.
– Ой, дурак-дурак-дурак, – бормотал он себе под нос.
Поднялся в квартиру и только там обнаружил, что все это время – с момента, как они пришли в зал, – телефон был выключен. Лег спать, долго ворочался и наконец уснул.
Лукин напряг все свои связи. В конце концов ему дали добро на включение Мии в группу, где применяли опытный образец необходимого препарата. Когда он ехал на определяющую встречу в Минздрав, имея уже на руках согласие родителей, то все прокручивал в голове, как сунет под нос Самсонову подписанную бумагу. И тому не останется ничего, как только фыркнуть в ответ. В сущности, так и произошло. С момента подписи время пошло быстрее. Препарат должны были передать в госпиталь достаточно оперативно, но всевозможная бюрократия тормозила процесс. Лукин ждал со дня на день. И в один момент у Мии началось ухудшение, которое теперь прогрессировало каждые сутки. У нее диагностировали менингеальный синдром. Еще через несколько дней – скуловой синдром Бехтерева. Ее буквально корежило от боли, лицо менялось на глазах. Состояние было таково, что химиотерапию ее организм не перенес бы, как и любого рода оперативное вмешательство. Не говоря уже о новом опытном образце. Лукин понимал, что все шло к концу. Он знал, все врачи мира для ее родителей будут безусловно виноваты, хотя еще вчера он был для них на одной ступени с Богом. Но ни Бог, ни он оказались не способны на чудо. Мия умерла.
Он сидел в кабинете. Не отвечал на звонки. Не шел к больным.
– Евгений Георгиевич… – Помощница постучалась и приоткрыла дверь.
– Таня, отмени всех на сегодня, – сухо сказал он.
– Я отменила, Евгений Георгиевич, вы говорили уже. Тут принесли из палаты вашей пациентки Корсаковой. – Помощница робко прошла в кабинет, отстукивая каблуками, и протянула ему конверт.
– Сестра из отделения сказала, что лежало на столике.
– Благодарю, – кивнул он.
Он подождал, пока Татьяна закрыла дверь, и распечатал конверт. На нем было написано от руки: «Доктору Евгению».
«…Помните, я считала Татьяну глупой. А Вы – искренней. Так вот знайте, я все еще считаю ее глупой. Хотя, наверное, мы оба с Вами правы. И спор наш никогда не будет закончен. И все-таки – о споре. Я благодарна Вам за него, как и за те минуты, что Вы позволили мне прикоснуться к клавишам. Как и за то, что Вы – единственный, кто делал вид, что верит в мое исцеление. Но если Вы читаете эти строки, значит, чудо не свершилось. И это не самое главное чудо. Вы лучше меня знаете: либо чудо, либо Бог. Если я скажу Вам, что устала от боли, это не будет новостью. Но теперь я точно знаю, что в некоторые минуты эту боль можно перетерпеть.
Впрочем, я и так заняла Ваше время больше, чем нужно, и Вам пора спешить – к другим пациентам. Они очень ждут Вас. Я Вас больше не жду. Берегите себя.
P. S. Лает юбка банановая ласточка юлит».
Он не понял последней фразы, спешно сложил листок точно по заломам, как он и был сложен, и сунул в нагрудный карман рубашки под белым халатом.
По пути домой он остановился у церкви. Зашел. Поставил свечку за упокой. Постоял молча. В храме было пусто, и уличная сырость будто проникла через стены. Огонь потрескивал. Спаситель смотрел сверху безмолвно. Он подошел к Богоматери – перекрестился. Вышел на улицу, сел в машину. Лицо было влажным от уличной измороси. Достал записку и снова прочитал: «лает юбка банановая ласточка юлит». И снова ничего не понял. И снова убрал. Решил ехать не домой, а на дачу. Там наверняка не было никого из домашних. Дорога была долгой в пятничных пробках. Телефон он отключил, чтобы Лара не звонила ему. Чтобы никто не звонил ему.