Дождь за окном сделался проливной. Обычно после девяти его уже клонило в сон. Дело близилось к полуночи. Он сидел в кресле, читал книгу – по абзацам, временами теряя мысль. Развернул записку – перечитал. Сел за письменный стол, разгладил ее перед собой. Последнюю фразу – эту бессмыслицу – можно было бы списать на болезнь, болевой синдром, помутнение рассудка. Но он знал, что это не так. И стал переписывать слова от руки. И в них по-прежнему не было никакой связи. «Лает юбка банановая ласточка юлит» – и в строчку, и столбиком:
Лает
Юбка
Банановая
Ласточка
Юлит
Он вспоминал последние минуты Мии – в реанимации, перед тем как ее погрузили в медикаментозный сон. Находясь в коме свои последние дни, она не чувствовала боли, с которой уже невозможно было справиться. Другого выхода просто не оставалось.
Последнее, о чем она спросила его:
– Ведь больно не будет?
– Нет, – сухо ответил он и сжал ее руку.
Она видела только, как он смотрел на нее – поверх своей маски.
– А у нас с вами очень глаза похожи, – сказала она слабым голосом. – Я раньше не замечала.
У вас карие, и у меня карие…
– Начинаем, – скомандовал анестезиолог-реаниматолог.
Слабая улыбка проступила на ее лице.
– Мне не страшно, – прошептала она. – Мне не стра…
И он почувствовал, как рука ее безжизненно повисла.
Она прожила еще несколько дней, прежде чем ее сердце остановилось. Во сне.
Он обвел ручкой первые буквы слов.
«…Потому что вы запомните меня…» – он будто вновь слышал ее голос, совсем рядом.
Обводил снова и снова, пока не продрал стержнем лист бумаги.
В понедельник утром Лара была первой, кто вошел к нему в кабинет – и, по новому обыкновению, без стука.
– Я звонила тебе все выходные, – сказала она. —
Надеюсь, ты провел их в приятной компании?
– Более чем, – холодно ответил он.
– Ты не мог даже позвонить?
– Не мог. Извини.
– Извини? – продолжала Лара. – Просто «извини»?
– Да, извини, дорогая моя, у меня обход.
Он застегнул халат и последовал к выходу.
– Занеси мне, пожалуйста, томографии Полупанова, Реченовой, Скворцова, – перечислял он, не оборачиваясь. – И в двенадцать будет небольшое совещание, здесь, у меня. Пожалуйста, будь. Ты тоже нужна.
– Я беременна, кстати, – бросила она ему вслед. Он остановился, взявшись за ручку двери.
– Мы непременно и это с тобой обсудим. Но, как я уже сказал, сейчас у меня обход. Да, и Тахиди, пожалуйста, не забудь.
– Что – Тахиди? – переспросила она.
– Его томографию.
Он шел по длинному коридору до лифта. Каждый будний день его начинался одинаково. Спускался на лифте в отделение. Говорил с больными, выслушивал их жалобы и хвори.
Лукин прошел мимо палаты Мии. Там уже лежал другой человек. Другая фамилия на табличке. Только номер оставался прежний. Тринадцать. Он вошел по привычке. Никого на месте не было – нового пациента забрали на утреннюю кровь. Доктор Лукин невольно окинул взглядом пустую кровать.
Ему вспомнилось… то, что было еще совсем недавно.
– Ты улыбаешься. Это добрый знак, – радостно заметил Лукин.
Как-то он зашел к ней достаточно поздно – утром оперировал, потом полдня провел в министерстве, и из-под его белоснежного халата виднелся не менее белоснежный накрахмаленный воротник рубашки и красивый фиолетовый галстук, повязанный полувиндзорским узлом. Мия с детства знала множество способов, как повязать галстук. Ведь галстук был обязательным атрибутом в их семье: сначала деда-профессора, потом отца-чиновника. И с малых лет она спешила сделать узел – сначала на шее деда, потом на шее отца. Именно от деда она узнала, что тот самый узел зависит от роста мужчины и его комплекции, от типа сорочки, даже от ткани, из которой он сделан, и стиля одежды. Например, с ростом доктора Лукина классический «виндзор» был совершенно невозможен.
– Стихи вспомнила… – Она игриво пожала плечами.
– Стихи?
– Это я – мой наряд фиолетов, // я надменна, юна и толста, // но к предсмертной улыбке поэтов // я уже приучила уста…
Строки показались ему знакомыми, но автора он сразу не припомнил. Мия прочла их задорно и легко. Будто хотела прочесть и дальше, но засмущалась.
– Просто вам этот цвет очень идет, – сказала она.