На другой день, в предрассветной темноте, Иван Фомич пропадал из города, и местопребывание его оставалось тайной для спортсменов и работников комитета.
Но то ли иссякла рыба в окрестностях города, то ли в руководящих инстанциях спохватились и вняли голосу масс, только предшественник Ивана Николаевича исчез так же незаметно, как и появился.
Теперь работники комитета, перебирая тощие папки, ждали проявления деятельности Ивана Николаевича. Раздался звонок, секретарша вскочила, исчезла в кабинете, через секунду вышла оттуда и сказала:
– Жаворонкова и Подлипкина!
Поименованные товарищи справили костюмы, кашлянули по два раза в кулак и вошли в кабинет. Иван Николаевич смотрел в упор на вошедших и молчал. Прошло десять, двадцать секунд… Молчание нового начальника было молчанием владыки и бога, тем молчанием, когда подчиненный слышит стук своего сердца, а затаенная мысль кажется выкрикнутой во весь голос. Громко тикали часы на стене, и вошедшим стало казаться, что перед ними не человек, а мина замедленного действия: чем продолжительнее молчание, тем более страшным должен быть взрыв. Жаворонков уже закрыл глаза и стал вспоминать о жене и детях. Но тут в организме владыки что-то скрипнуло, и он, дыхнув несколько раз, сказал:
– H-ну? – и прищурился.
– А… – ответил более смелый Подлипкин.
– Вы, это самое… А?! – загремел вдруг председатель. – Как я переведен сюда с конефермы и выдвинут для поднятия спорта… А? Не позволю! Где рекорды? Спите! У меня, бывало, рысаки – эх! Призы брали!
Голос Ивана Николаевича, привыкший к степным просторам, был великолепен. Бешеный стук копыт, свист ветра, дикое ржанье кровных рысаков слышались в нем. Это был голос, приводивший в трепет многочисленные табуны горячих коней, голос, заслышав который взмывали в небо грачи с гнезд, разбегались куры и ребятишки. И вот сейчас голос этот гремел в кабинете, раскачивал лампочку, старался распахнуть окна и вырваться на простор, в степные дали.
– Атлеты какие! Да если коней выпустить… Ого! Понятно? Щепки не оставят! Разнесут! А какие кони! Огонь! Ноздри – во! Глаз кровяной! Не едет – танцует! А вы? Э-эх!
На следующее утро было назначено общее собрание физкультурного актива города. Запыленный, тесный спортивный зал впервые за много месяцев наполнился гулом людских голосов. Все были счастливые: ждали хороших перемен. Только работники комитета вели себя очень странно: пугливо озирались и вздрагивали от каждого громкого звука.
Наконец появился Иван Николаевич. Он был встречен дружными аплодисментами. Потом шум, раскатившись по углам, смолк, и в зале наступила тишина, которой позавидовал бы любой артист.
– Товарищи! – гаркнул Иван Николаевич и ухмыльнулся, увидев, как вздрогнул весь зал. – Товарищи! Я хочу сказать, мы терпим нетерпимое положение. И я назначен на ваш опасный участок, чтобы сам собой всколыхнуть… это самое… болото! И я хочу сказать, с таким положением дальше нельзя жить рука об руку. Я скажу так – да? – еще первобытные люди, а может, и совсем обезьяны занимались там всякими играми и спортами, а также охотой и устанавливали рекорды. И эти рекорды были не чета нашим – да? И это происходило потому, что первобытные люди были здоровые и без предрассудков. Они, может, за один присест кушали мясную пищу в пять раз больше нашего. В сыром виде. В натуральном. С пухом и перьями. А кормовой рацион – главное что ни на есть в жизни организма. Почему это происходит? Потому что в наших спортсменах происходит дикий застой и невнимание к рекордам. Отныне мы будем поставлять на каждое соревнование в районном масштабе по пятнадцати голов от каждого вида. А самое главные – это конный спорт. Лошадь – животное чистое и благородное. А главное, на лошадях мы можем добывать нашу славу. Я слыхал, в разных странах и при первобытном строе делались всякие олимпийские игры. Мы тоже займемся этим делом, а тогда посмотрим, как и чего. Товарищи! Надо незабвенно помнить: каждый рекорд – дорога к вершине спорта. А если кто о себе много думает, и до него это не касаемо, так мы такого можем попросить… Мы ему покажем пух и перья!
Иван Николаевич закончил свою речь, потом вспомнил что-то, широко улыбнулся, набрал воздуха и гаркнул:
– Физкульт-привет! Ура! Ура! Ура!
Громовой голос его ударил по грустным лицам спортсменов, гулким эхом отдался от стен и исчез. Почему-то никто не откликнулся на этот страстный призыв.
На третий день утром, когда Иван Николаевич сидел в своем кабинете и, мучительно наморщив брови, сочинял приказ, дверь тихонько отворилась.