– Кузьма! – завопил Иван Николаевич. – Милый! Ты?
– Он самый, – загудел Кузьма, входя в кабинет и вглядываясь из-под ладони в лицо Ивана Николаевича, – как живешь-то? Вроде побледнел…
– Тут побледнеешь, – забурчал Иван Николаевич и со злобой глянул на недописанный приказ.
Кузьма сел на стул, положил на колени жилистые руки и вздохнул.
– Ты чего? – сразу насторожился Иван Николаевич.
– Да что уж. – Кузьма посмотрел в окно. – За Зорькой недоглядели. Захворала кобыла-то…
– Зорька! – Иван Николаевич задохнулся. – Да как ты мог ко мне на глаза… Какая кобыла! А? Племенная! Убью!
Иван Николаевич бегал по кабинету, кричал, топал ногами и потрясал кулаком перед носом Кузьмы. Кузьма боязливо и молча сопел.
– Ты на чем в город? – остановился вдруг Иван Николаевич.
– На таратайке. Армавира запряг – и сюды. Выручай, будь друг!
– Едем! – Иван Николаевич схватил картуз.
Через десять минут таратайка пылила по степной дороге. Вдали, на горизонте, синели леса, в вышине заливался жаворонок, позвякивало ведро. Ветер колыхал поспевающую кукурузу, сваливал на сторону гриву Армавира, шевелил бороду Кузьмы.
– И что ты нашел в этом деле? – не вытерпел наконец Кузьма. – Работа тебе неизвестная. Спорт – дело хитрое. Это тебе не лошадь…
– Ерунда! – Иван Николаевич выплюнул колосок и вытер рот. – Я на спорте собаку съел! Зажирели они там, черти, не дышут…
– Плюнь ты на них! – убеждал Кузьма. – Темное это дело! Ты же коня превзошел. Нутро в нем чуешь. А это что? Тайга!
Всю дорогу уговаривал Кузьма Ивана Николаевича, а у самого дома тот вдруг соскочил с телеги и крикнул:
– Э-эх, разбередил ты меня!
Кузьма в испуге остановил лошадь.
– Кузьма! Останусь я на ферме! Ну их к черту…
Очки там разные, баллы… Темное дело! Режь – никуда не поеду! А? Верно?
– Иван Николаевич! – умилился Кузьма. – Да мы ж… с нашим удовольствием! Веришь, по голосу твоему соскучились! Кони аппетиту лишились, Зорька оттого и захворала…
Иван Николаевич снова сел в таратайку. Кузьма пошевелил вожжами, и оба они с легким сердцем покатили к конюшне, оставляя за собой полосу пыли и неприятные воспоминания, связанные со спортом.
А в городском комитете в это время сидели работники, силясь проникнуть в смысл грозных и непонятных приказов председателя. Сидели и тоскливо думали: «Руководителя бы нам! Настоящего! Спортсмена бы…»
Дарья Корнилова
Родилась в Свердловске. Окончила Уральскую государственную юридическую академию (ныне университет) по специальности «юриспруденция», позже получила дополнительное к высшему образование «переводчик в сфере профессиональной коммуникации».
Работала преподавателем права в системе среднего образования, выступала руководителем научных проектов старшеклассников. В частном порядке занималась переводами юридических монографий и научным редактированием, прошла обучение литературному редактированию. Сейчас – частнопрактикующий литературный редактор, редактор детского журнала, куратор в писательской школе Екатерины Оаро, автор коротких рассказов.
Обучалась в писательской школе Екатерины Оаро и Creative Writing School, публиковалась в электронном журнале «Пашня».
Метр шестьдесят восемь
Соня считала, что знает ее, как своего игрушечного зайца, – от ушей до хвоста, хотя хвоста у бабушки, конечно, не было. Когда-то они играли в игру: бабушка говорила что-то о себе, а Соня угадывала, правда это или нет.
– Я – динозавр! – опустив на колени вязание и смешно пуча глаза, говорила бабушка.
– Неправда! – хохотала Соня. Вот еще – бабушка-динозавр!
– Тогда-а-а-а… у меня нет одной ноги!
– Неправда, неправда! – снова кричала Соня. – Вон, бабушка, у тебя две ноги! – И, нырнув под стол, стучала кулачками о бабушкины коленки, одетые в штопаные рубчатые колготки.
– Не проведешь тебя, – посмеивалась бабушка, снова принимаясь за спицы. – А вот тебе самая сложная задачка: зовут меня – Софья Львовна!
Но и тут Соня старательно качала высунутой из-под стола головой: как бабушка может быть Софьей? Софья – это же она, Соня!
Но бабушку и правда звали Софьей Львовной. Это, как выяснилось позже, было единственным, что не вызывало сомнений.
Бабушка – целиком ее, Сонина, принадлежала ей каждый день – с той секунды, как Соня, лениво потягиваясь, кричала «Ба-а-а!», и до точки сладостного вечернего забытья под мерное и тихое «Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?».
У мамы и папы – работа и друзья, рыбалка и танцы в клубе железнодорожников, какая-то своя жизнь, отдельная от Сони. Бабушкина же жизнь от Сониной не отлеплялась. Они все делали вместе: ездили за хлебом в дальний магазин («Там подешевле»), собирали по кустам бутылки и сдавали их, отмыв от этикеток («Вот, гляди, на булку заработали!»), играли в куклы и ходили в собес оформлять субсидии. В общем, если бы бабушка была динозавром или недосчитывалась ноги, Соня бы точно заметила.