Новый Диксон закрывал ее семидесятилетний контракт. Семьдесят лет назад, в двадцать два года, Ада получила письмо. С тех пор ее лицо изменилось – не могло не измениться, – но так и не стало лицом девяностолетней старухи. Как ей и обещали. Она чувствовала себя на тридцать, может, на тридцать пять лет. Ее лицо было «лицом нового возраста» – время все равно оставляло на нем отпечатки. Все пережитые болезни, косметологические и пластические вмешательства, смены рационов и условий жизни раз в десять лет, весь пережитый опыт намертво фиксировались в чертах. Но теперь время писало на лице не морщинами и пигментными пятнами – поджатыми губами, изменяющимся овалом лица, мимическими отпечатками, изменением цвета кожи и волос, длины ресниц и формы бровей.
…А пожалуй, фестиваль ей надоел, нужно попросить что-нибудь другое. Ярмарку в викторианском Лондоне или масленичные гулянья в царской Москве. Или День Мертвых в Мексике.
Еще лучше ей наконец-то заняться чем-нибудь полезным. Болта третий день рвало сублимированным кормом, а Дана отказывалась выдать рецепт или направление на онлайн-консультацию к ветеринару – просто советовала сменить корм и добавляла в заказ другую марку. Но Болта продолжало рвать, и это мешало счастью – кота было жалко. К тому же он был склонен к драме, поэтому болел всегда демонстративно и со вкусом.
– Ты живой, скотина? – на всякий случай спросила она у горящих зеленью глаз под шкафом.
Кот, обрадованный вниманием, вальяжно вышел в центр комнаты и улегся рядом с полной миской в трагической позе.
– Я тебе корм из криля заказываю, а сама водоросли ем, – упрекнула его Ада. – Дана говорит, ты симулянт.
Болт прищурил глаза и прохрипел что-то жалостливо-матерное.
– Заведу вместо тебя лабора, мне давно предлагают, – пригрозила она. – Не линяет, не болеет, не дохнет и главное – не гадит.
Кот смотрел на нее как на ничтожество, и его было ужасно жалко.
Ада понятия не имела, чем лечить котов. Может, Глеб знает? Точно, Глеб ведь до сих пор с придыханием говорит слово «доставать». Он ей поможет.
– Аве, Дана. Напиши Глебу, что я сейчас приду, и открой тоннель.
– Глеб умер три часа назад, – равнодушно плюнул динамик. – Курьер просил уточнить, будут ли дополнения к продовольственному заказу? Лабора отправят через два часа.
Ада молча смотрела, как за окном девчонка в красном платье падает в мраморный фонтан.
Падает и смеется.
Свет в пустой квартире не горел. Лаборы-санитары забрали Глеба, а ей никто не написал. За столько лет помощники так и не стали этичнее – они равнодушно сообщали о смерти, забывали известить друзей, но никогда не забывали вовремя убирать мертвецов. Ведь труп – это антисанитария, которой Дана не терпела. А мертвый друг – это всего лишь повод еще раз пройти программу психологической реабилитации. У Ады купонов на эту несчастную реабилитацию было столько, что она делала из них цветы, журавликов и бумажных котят. Самых симпатичных уродцев дарила Глебу, остальных сжигала в пепельнице. Он усмехался в усы, но всегда ставил фигурки на камин. Камин, конечно, тоже был экраном с обогревателем и встроенным ароматизатором.
Сейчас камин был выключен, а исписанные синими слоганами лотосы все так же алели на полке. Удивительно, сколько всего пережил бумажный мусор. Давно реклама перешла в сеть, все пространство дополненной реальности было расчерчено под баннеры и анимации, но курьеры продолжали совать в заказы купоны и листовки. Вот что по-настоящему бессмертно – флаеры.
Ада не понимала, зачем пришла. Глеб был старше почти на сорок лет, он записался в программу освоения перед настоящей пенсией. Раньше Аду такие люди немного пугали – обретенное долголетие не возвращало лицу прежние черты. Кожа хранила память о заломах и трещинах, овал лица терял четкость, пигментные пятна не исчезали бесследно. Конечно, Глеб сделал несколько пластических операций и проходил положенные косметические процедуры, но что-то всегда выдавало его когда-то наступившую старость. У Глеба были темные волосы и молодые глаза, но взгляд стал совсем не таким, как на бумажных фотографиях в его альбоме.
Последние годы он чем-то болел. И если Дана его не эвакуировала и не изолировала, значит, болел он не какой-нибудь дрянью, оттаявшей вместе с ледниками. Ада не спрашивала, почему он отказывается лечиться, – годы научили ее не лезть в чужую жизнь. Хватало своей. Просто иногда она ходила к нему пить чай и смотреть старые фильмы – «Терминатора», «Титаник» и «Матрицу», «Таксиста» и «Солярис». Новые, в дополненной сети, тоже иногда смотрели – «Цветы для бесцветных», «Туманы-туманы» и «Бог с тысячей глаз». Глеб писал монографии по творчеству слишком давно мертвых поэтов, и Ада была уверена, что слова, в которые он погружается, – тоже океан. Только у него не было лабора, который мог принести ответ.