Они ходили на берег встречать рассветы, и глаза Глеба – умные и немного печальные – иногда становились глупыми и ошалелыми, хотя ничего важного он не говорил и за руку ее не брал, но Ада и не ждала.
А теперь Глеб умер, и ей некому стало дарить бумажные цветы.
Ада поджала губы и открыла дверцу старомодного серванта. На стеклянных полках были разложены разноцветные очки, которые Глеб коллекционировал. Взяла огромные, ярко-желтые – копию очков Дюка из «Страха и ненависти в Лас-Вегасе». Надела и улыбнулась, потому что мир вмиг стал золотистым и лимонным.
– Аве, Дана! Включи на повтор «Желтую субмарину», – потребовала Ада. Легла на толстый ковер, сплетенный из пестрых тряпок, и уставилась в потолок. – Мы все живем в нашей желтой субмарине. В нашей субмарине…
Она давно никого не хоронила. Ада так далеко сбежала от людей, все сделала, чтобы сбежать от смерти – но смерть нашла ее даже здесь, на древней спящей земле.
Часто ли Глеб надевал эти очки? Смотрит ли она сейчас его глазами?
Ада знала, что будет скучать. Она уже скучала, но тосковать по Глебу не выходило – может, она еще не осознала, что его больше нет. Может, она забыла, как тосковать по ушедшим.
– Мы все живем… в субмарине… – прошептала Ада.
В комнате пахло колючим холодным одеколоном, терпким чаем, сигаретным дымом.
Мы плыли навстречу солнцу, пока не нашли зеленое море.
Ада закончила краситься и с удовольствием оглядела себя в зеркале. Хорошо легли блестящие зеленые тени. С годами красная помада шла ей только больше. И жемчуг теперь подчеркивал белизну кожи и глубину темных глаз, а не старил, как раньше. В холодильнике остывали хрустальные рюмки, погруженные ободками в соль.
Сегодня хороший день. Сегодня хороший праздник – День Мертвых, один из тех дней, когда люди показывают, что вовсе не верят в смерть. Ни один народ на самом деле не верил. Неверие праздновали в России в Пасху Мертвых, в Гай Джатру в Непале, в Чусок в Корее, в Питру Пакша в Индии. Во всех уголках мира, во все века, в разные дни, но с одной целью вспоминали тех, кто ушел. Передавали за грань сладости, молоко, цветы и зерно, зажигали свечи и так побеждали смерть.
С появлением сети границы размылись, осталось только общее на всех неверие. И то, что на темной набережной в Сочи, в прохладный и влажный ноябрь, отмечали мексиканский День Мертвых, казалось Аде естественным. Просто оказалось, что в Мексике не верили в смерть громче и ярче всех. Потом мода пройдет, атрибуты сменятся – так случалось каждый раз. А неверие останется, и это было славно.
Ада переключила зеркало в виртуальный режим. Теперь на нее смотрел ее загримированный аватар, которому были не страшны ни ноябрьские дожди, ни выпавшие из прически шпильки.
Она чувствовала приближение чего-то очень важного. Страшного, как космическая чернота. Сладкого и холодного, как клубничное мороженое.
Глеб позвал ее танцевать. Глеб, который помнил о холоде, музыке, которую любил, и о коте Ады. И она обязательно придет. И может, она поймет что-то очень важное, медово-шипящее, подступающее к горлу.
Ада ни с кем об этом не говорила, но на самом деле она очень устала. Она писала об этом во всех отчетах и знала, что на их основе и на основе других отчетов участников программы психологи и психиатры уже пишут монографии и проводят исследования, которые пока что ни к чему не приводят. Однажды обязательно приведут, но Ада устала сейчас.
Месяц назад Ада разговаривала в сети со своим цифровым слепком, который сделала перед тем, как записаться в программу. Когда-то она пришла в центр психологического сохранения и долгодолго отвечала на вопросы Даны, которая тогда еще была неуклюжим искином.
Любимое стихотворение? Прочтите на память четыре строчки.
Любимый фильм? Какой персонаж запомнился лучше?
Имена родителей. Вы были ближе с матерью или отцом?
Постельное белье: цветное или белое?
Любимый парфюм?
Худшее блюдо на свете?
Чай или кофе?
Худшее воспоминание.
Лучшее воспоминание.
На верхушке елки звезда или шпиль?
Как быстро засыпаете?
Красили ли когда-нибудь волосы? Почему?
Собаки или кошки. Почему?