Ада тогда вышла из центра раздраженной и долго избегала конвента, куда ей загрузили получившийся аватар. Она состоит не из цвета простыней, и какое значение имеет верхушка елки? Правда, вопросов было больше двух тысяч, но самые глупые и повторяющиеся запомнились лучше всего. Потом она еще сдала данные для биометрики и прошла полное сканирование. И когда ей понадобилось поговорить с собой – со смертной, молодой, так близко стоящей ко всему, что было медовым и шипящим, – ей не понравился этот разговор.
Ада не нашла между собой и девушкой в сетевом конвенте ничего общего. Они выглядели по-разному. У них был разный цвет глаз и волос, разная форма ногтей. Они говорили по-разному и по-разному отвечали на вопросы о парфюме, собаках и постельном белье, а ведь психологи из центра сохранения почему-то именно эту чушь считали важной.
Под конец эта малолетняя паршивка, которой Ада когда-то была, задала самый мерзкий вопрос, выловив, словно лабор-исследователь, из глубин ее – их общих – страхов самый холодный и черный.
Ада тогда отключила конвент, сняла маску и долго сидела на берегу, гладя свернувшегося на песке кота.
«Я – это настоящая ты. А вдруг физическое бессмертие ничего не значит? Ведь я умерла, превратившись в тебя. А ты умрешь, превратившись в себя через семьдесят лет».
Она перестала быть собой. Поэтому ей так нравилось густо красить лицо, носить жемчуг, который она никогда не любила, и рисовать черепа на лицах своих аватаров: нарисовав чужое лицо поверх собственного, легче забыть, что собственное тоже стало чужим.
Продолжительность жизни росла постепенно и только теперь вдруг растянулась на такой долгий срок, что это стали звать бессмертием. Уставший Глеб, мир которого лимонно-желтые очки перестали делать солнечным и золотым, решил, что не хочет этого. А она хочет? Будущее все еще было медовым, но перестало быть шипящим. Теперь мед становился приторным и вязким.
Ада боялась. Раньше пугало, что времени не хватит, а теперь боялась, что времени станет слишком много и она в нем захлебнется. Что ей придется пережить еще много-много смертей-без-смерти.
Разум может вынести несколько этапов взросления. Старение, потому что оно естественно. Но у всего есть предел.
Она почти не помнила Вику. Помнила фонтан и сидр, а лица Вики не помнила. Воспоминания о детстве сначала стали вязкими, бесформенными, потом высохли до реперных точек, а затем распались совсем. Ада плохо помнила, почему когда-то решила заниматься геологией. Перебирая старые фотографии, снятые со случайно найденного в ящике стола смартфона, она с удивлением вспомнила, что когда-то умела играть на гитаре.
Психологи говорили, что объем человеческой памяти ограничен. Что новые воспоминания у тех, кто проходит процедуры обратного старения, пишутся поверх старых, как на кассетах. Ада не знала, что такое кассеты. Не помнила.
Через семьдесят лет она-нынешняя умрет. Память запишет поверх нее новую Аду.
Аватар в зеркале улыбался зашитыми белым губами. В черных волосах аватара горели бордовые розы в золотых брызгах, сахарные черепа в синих узорах и один красный лотос из рекламного флаера.
Над набережной висела туча светящихся разноцветными огнями лаборов, бросающих блики на белый мрамор и черные волны моря. С сонных деревьев свисали извивающиеся золотые нити гирлянд, а в воздухе пахло тающим воском, жженым сахаром и алыми яблоками в карамели. Ада брела вдоль перил, прислушиваясь к стуку своих каблуков, каждый третий шаг почему-то превращался в скрип. Кончиком пальца она стучала по перилам, зная, что в сети она зажигает по пути цепочку огоньков. В другой руке она сжимала черную маску старой модели – одну из тех, что расписывал Глеб. У этой маски было улыбающееся лицо Калаверы Катарины – мертвое лицо в алых цветах. Наконец Ада надела маску. И набережная мигнула, оплыла, как воск. А потом деревья стали такими высокими, что почти закрыли небо, но в прорехах густых крон все равно было видно густо забрызганное нарисованными звездами небо. Тонкие гирлянды превратились в светящееся кружево, оплетающее стволы, а по белому мрамору набережной потекли кровавые струйки узоров.
Глеб стоял прямо перед ней. Молодой, со взглядом человека, который никогда не знал, что такое старость. Он взял ее за руку, и оплаченная тактильная модификация позволила Аде почувствовать это прикосновение. В наушниках Дейв Гаан пел про женщину, которая веселится, чтобы жить дальше.
– Я зажгла тебе свечки.
– А я нашел палатку с пуншем. Я бы оплатил тебе, но у меня несентиментальные дети, они не оставили токенов на расходы папиному аватару, – усмехнулся Глеб.