Потом Соня выросла, и у нее началась собственная жизнь. А бабушка умерла.
Ее не было уже лет десять, когда Соня с мамой решили разобрать антресоли. Под самым потолком в простенке между кухней и комнатой теснились давно позабытые вещи: старый телефонный аппарат с треснутым диском, фотоувеличитель, Сонины мини-лыжи. Там же попалась старая бабушкина сумка – потертая, с потемневшей защелкой и растрескавшимися ручками. Соня заглянула в нее: поздравления с Днем Победы от собеса, квитанции за квартиру и расхристанная медкарта. Соня мельком полистала – ничего интересного, врачебная вязь доцифровой эры, но взгляд вдруг выхватил печатный лист. Свернутый напополам и загнутый под себя бланк начинался словами «ВЫПИСНОЙ ЭПИКРИЗ».
– Ма-ам… – позвала Соня, вглядываясь в пожелтевший лист.
– Что? – отозвалась мама. Она стояла с тряпкой в руках и ждала, когда Соня выдаст ей очередную извлеченную из этого гроба времени вещь.
– У бабушки был рак матки?
– Да бог с тобой! – замахала на нее тряпкой мама. – С чего ты взяла? У нас в семье ни у кого рака не было.
Вместо ответа Соня слезла со стремянки и молч а сунула ей медкарту. В эпикризе от июля 1976 год а на удивление разборчивым почерком значилось: «пациентке проведена хирургическая операция по удалению матки, причина – злокачественная опухоль».
Мама просмотрела эпикриз, лист перед ним, после, а потом подняла глаза.
– Не может быть. Я бы знала.
– А ты помнишь, где ты была в июле семьдесят шестого? – спросила Соня.
– В лагере, наверное, – подумав, пожала мама плечами. – Я в те годы вожатой ездила, от завода.
– И даже не знала, что она в больнице?
Мама растерянно покачала головой.
– Погоди, у нее что же – матки не было?..
Несколько дней Соня пыталась осмыслить: оказывается, в бабушке отсутствовала целая часть тела. Некомплектная она, бабушка, была. Внутри зайца не хватало куска ваты, а Соня – Соня! – ничего не подозревала.
Когда эта мысль худо-бедно улеглась, на Соню, как старые вещи с той самой антресоли, свалилось еще несколько новостей.
Они с мамой тогда сидели в гостях у бабушкиного брата – Соня по старой памяти звала его Диваня: деда Ваня, только по-детски. За столом уже подвыпивший Диваня, взмахнув вилкой, по какому-то поводу торжественно изрек:
– Все мы, Булатовы, такие!
«Булатовы» – вдруг отозвалось в Соне. Булатовы.
Когда ехали домой, она спросила у мамы:
– А как так вышло, что у бабушки до самой смерти была та же фамилия, что у Дивани?
Мама пожала плечом:
– Она ведь не выходила замуж – вот всю жизнь с девичьей и прожила.
– Как – не выходила? – удивилась Соня. – А дед Василий? Ну, твой отец?
– Они были не расписаны.
Соня замолчала, обдумывая. Деда она никогда не видела, а о том, что он существовал, ей напоминали лишь фотографии да выцветшая рубашка, которая висела поверх бабушкиной шубы, чтобы ту не поела моль.
– Гражданский брак, что ли? – осторожно уточнила она.
– Что-то около того, – кивнула мама, но больше на Сонины вопросы не отвечала – мол, чего это тебя понесло старое белье ворошить?
А ее бы, наверное, и не понесло, если бы не один случай.
Лет десять, кажется, тогда было Соне. К ним в гости заехали какие-то мамины знакомые с месячным малышом. Объяснили: ехали на дачу, да вот, проснулся, грудь затребовал, в машине кормить холодно и неудобно. Как раз недалеко от вашего дома были, решили заскочить. Вы не против?
– Проходите, проходите! – засуетилась мама.
Соня не моргая смотрела на одеяльное полешко с красным личиком: таких маленьких детей она видела впервые. Малыша развернули, и его мать, достав из лифчика большую белую грудь, ткнула толстым соском в личико ребенку. Тот коротко хрюкнул и присосался.
Когда гости уехали, взбудораженная Соня пришла к бабушке на кухню.
– Такой он маленький! Красивый!
– Красивый, – согласилась бабушка и вздохнула. – Несчастливым вот только будет.
Такого поворота Соня не ожидала.
– Почему – несчастливым?
– В стыду да сраму рожден – что уж тут хорошего.
– Почему – в стыду да сраму?
– Без свадьбы мать его родила! – брызнула вдруг слюной бабушка. – С мужиком переспала, залетела – и вот тебе результат. Себе всю жизнь переломала и мальцу тоже.