Потом отпустило. В конце концов, что такого случилось-то? Глупо думать, что хорошо знаешь человека, который старше тебя на 68 лет. Зато теперь можно жить, не оглядываясь на всякий стыд-и-срам.
Она обстригла волосы, вышла замуж и родила дочь. Через два года развелась. Забирая свидетельство о разводе, хмыкнула: интересно, что бы теперь сказала бабушка?
Вскоре после развода вместе с дочкой поехала к Диване – отмечали его юбилей, восемьдесят пять. Между горячим и тортом Диванина дочь вытащила откуда-то толстый фотоальбом. Гости радостно заухали, задвигали тарелками, пересаживаясь, чтобы удобнее было глядеть. Соня подошла неохотно, смотрела из-за спин, держа на руках дочку, – тема семейных архивов ей казалась исчерпанной. Но одно фото заинтересовало: на нем ее совсем молоденькая бабушка стояла рядом с худощавым ушастым парнем в красноармейской форме.
Соня опустила дочь на пол и протиснулась поближе к альбому.
– Дивань, а это кто?
– Это… – Он подслеповато склонился над снимком. – Это Степан. Царствие ему небесное, фронтовику.
И тут Соне почему-то стало не по себе.
– Какой еще Степан? – с тревогой спросила она.
– Как это говорится… – смешался Диваня. – В общем, ходили они с Софьей вместе.
– Куда ходили? – не поняла Соня.
– Ну… просто ходили. Гуляли там, за ручку держались.
– Встречались? – подсказала Диванина дочь.
– Ну, это сейчас вы так говорите, а тогда называлось – ходят вместе. Если начали ходить, того и гляди, поженятся скоро. Вот Софья со Степаном и ходили. Но пожениться не успели – война началась, ей еще восемнадцать не исполнилось. А его призвали почти сразу.
Он замолчал, постукивая пальцами о выцветшее фото.
– А потом? – осторожно спросила Соня.
– Ждала она его, письма писала. А уже после Победы раз – и похоронка.
Тут раздался крик: Ксюша, Сонина дочь, забравшись на диван и усевшись верхом на подушку, потеряла равновесие и слетела на пол, стукнувшись головой о ножку стола. Зазвенели тарелки, все кинулись утешать воющего ребенка, а Диваня перевернул страницу фотоальбома.
Но Соня остановиться уже не могла. Успокоив дочь, она выбрала момент, когда остальные ушли на кухню варить кофе, и подошла к Диване.
– Расскажи, что было дальше с этим Степаном.
– А что дальше было? – повторил он, не удивляясь, словно знал, что она спросит. – Софья места себе не находила. Ревела так, что мы боялись, как бы умом не тронулась. Не ела, не пила. Еле-еле выходили ее, и все равно лица на ней не было. Сильно она любила Степана, никак пережить эту похоронку не могла.
И замолчал, расправляя на коленях салфетку.
– А потом? – напомнила Соня.
– А потом я уж не знаю, – развел руками Диваня. – Как-то там так получилось, что сошлась она с мастером смены. Сперва по фабрике слухи поползли – что, мол, Софья с Василием… это… ну, якшается, короче. Мы, конечно, не поверили. На пятнадцать лет старше ее да женат! У нее спрашиваем – губы жмет. А вскоре он к ней и переехал. Еще немного времени прошло – живот расти стал. Ну, тут уж совсем все понятно.
Диваня закашлялся, Соня налила ему воды. Гости возвращались в комнату, расставляли чашки, Ксюша с печеньем в руке залезла к Соне на коленки.
– Понимаю я, о чем ты думаешь, – вдруг снова заговорил Диваня так, словно кроме него и Сони в комнате по-прежнему никого не было. – Но ты представь: девчонка совсем, войну пережила, голод, холод, победа вроде – и такое горе. Тут любой разум потеряет, где огонек почудится, туда и побежит. А уж как дед твой ее добился, никто, кроме их двоих, не знает.
Глядя, как дочь грызет печенье, Соня вдруг подумала: а ведь бабушка-то в стыду и сраму не жила – она в нем выжила.
И тут Соня заплакала.
Удивительно: бабушкина шуба все еще висела в мамином шкафу, все с той же дедовой рубашкой поверх. Соня вытащила вешалку и зацепила за верх открытой дверцы. Сделала шаг назад, рассматривая. Рубашка – полосатая, старая, карман на груди полуоторван. Соня понюхала рукав – пахло пылью и мылом. Она стащила рубашку с шубы и бросила на диван. Шуба – черная, гладкая, бабушка ею очень дорожила, говорила: «Как умру, вы ее не выбрасывайте, Сонечка подрастет – доносит». Как же я доношу, смеялась Соня, если шуба большая, а я – маленькая? Так ты ведь вырастешь, объясняла бабушка. Но Соне казалось, что до размеров шубы она не дорастет никогда.
А теперь смотрела и не верила: шуба была не массивнее ее зимнего пуховика. Не длиннее. Не шире.
– Мам, – крикнула она в сторону кухни, – а какого роста была бабушка? Метр восемьдесят где-то, да?