Следующие десять дней «выздоровевшая» Галина Николаевна исправно посещала офис, но мысленно постоянно возвращалась к злополучной встрече, потерянному наследству, предательству и ужасу от понимания, насколько мать ее не любила.
Очень хотелось исправить ситуацию, но она не видела как. Галя даже подумывала позвонить и попросить прощения, но не позвонила. Она искренне не понимала, в чем ее вина и за что извиняться. А если не извиняться, то как, о чем разговаривать?
Параллельно внутри шла непрерывная борьба с женской сущностью. Выбор стоял непростой: оставить пальто не было никакой возможности – приближался срок очередного ипотечного платежа. Вернуть, тем более без чека, казалось неловко. К тому же пальто ей очень нравилось.
Словом, какая бы ее сторона ни одержала победу, другая неизбежно проигрывала. От бесконечных внутренних переговоров к вечеру она падала от усталости.
И однажды победу одержала сущность номер два. В субботних сумерках, мгновенно собравшись, Галя рванула из дома, прихватив с собой пакет…
В окне магазина под мерцание гирлянды все так же позировали манекены с юными лицами и вечно идеальными фигурами. Не было лишь стойки с распродажей, видимо, и правда она закончилась.
Толкнув дверь, Галя едва не уронила стоявшую на стремянке продавщицу.
– Простите-извините, – радостно сказала та. – Народу нет, и я потихоньку обновляю коллекцию. Приманиваю весну. Здравствуйте!
– Добрый вечер! Это вы меня извините, чуть не снесла вас.
– Как наше пальто? Носите? Нравится? Смотрится оно на вас потрясающе!
Увидев знакомый пакет, продавщица будто погрустнела:
– Вы хотите его вернуть?
– Я… нет. То есть да. Время же еще не кончилось, целых три дня впереди. Только я чек потеряла. Вдруг вы примите без чека?
– Приняла бы. И чек есть, на кассе остался: вы настолько стремительно исчезли, что я не успела его в пакет положить. Жаль, что это не хрустальная туфелька, да и принц из меня никудышный, но чек сохранила – такой у нас порядок.
Внезапно Галина Николаевна услышала, что навзрыд рыдает. То ли от облегчения, насколько ситуация легко разрешилась, то ли о того, что выплеснулось накопившееся напряжение.
Привыкшая скрывать личное, она взахлеб начала рассказывать незнакомому человеку о матери. О том, как ждала и надеялась на ее любовь. О брате и его подлости. И о том, что у нее совсем нет денег, потому что ипотека. А пальто ей очень нравится, но оставить его она не может – кредит закрыть нечем.
– Как это у вас выходит: вы и пальто меня уговорили купить, и плакать вынудили? Не помню, когда я рыдала, совсем не могу. Простите! – Вдруг оживилась: – Может, мне на них в суд подать? У меня же права есть, верну хоть что-то. Продавщица махнула рукой неопределенным, но, казалось, утешающим жестом.
– Судиться можно. Но вы сначала с юристом посоветуйтесь. Не с любым, с тем, который на жилищном праве специализируется. И еще подумайте, хотите ли вы годами жить в дрязгах, ведь суд дело непростое – муторное, затратное, он отнимает все силы. – Чуть задумавшись, продолжила: – С кредитом и ипотекой вы справитесь. А что касается остального… знаете, отодвиньте это от себя, оставьте им их дела, вас они не касаются. Больше не касаются. Живите своей жизнью. Просто живите, и все. Почувствуйте ее – вашу жизнь. Не чью-то чужую, свою. Хватит с вас.
Галина Николаевна слушала молча, но внутри все кипело: «Хорошо ей советы давать – оставьте, живите. А как оставить? Как я без наследства буду с банком расплачиваться»? Она, конечно, не ждала ничьей смерти, и никому ее не желала, но надежда расплеваться с ипотекой раньше немощной старости придавала некоторую уверенность.
А собеседница все говорила, не останавливаясь:
– Поверьте, жить станет легче и проще, когда вы примите эту мысль. Я знаю, о чем говорю, прошлого не существует. А пальто я могу забрать, но лучше бы вам его оставить. Оно вам к лицу. Честное слово.
Спорить не хотелось, да и сил особо не было – самое время домой. Поддавшись нечаянному порыву, Галина Николаевна прямо в магазине сменила курточку на пальто. Улыбнулась своему виду в зеркале, пригладила слегка оттопырившийся карман, попрощалась с милой, наивной продавщицей и вышла.
Она носила пальто, не снимая. На работе, конечно, приходилось раздеваться, но дома Галина Николаевна зачастую проходила в комнату, только разувшись, и подолгу сидела на кровати, внимательно рассматривая то одну, то другую деталь обновки, любуясь ими.
Потом аккуратно вешала пальто на плечики, каждый раз вспоминая, как однажды Альберт Паркхаус пришел на завод и, не найдя свободного крючка, взял кусок проволоки и согнул его в виде плеч, изобретя вешалку. Конечно, Паркхаусу повезло с местом работы: он трудился на проволочном производстве, но ведь до него никто не придумал такого.