– Мы вас внимательно слушали. – К нам подошел кто-то очень большой.
Я открыл глаза и увидел поэта Митю Беспалого. Он стоял перед нами, крупный, лысый, в синем дырявом свитере, и приветливо улыбался.
– И как, понравилось? – Я улыбнулся в ответ.
– Пока не очень, не хватает остроты. – Митя протянул стакан. – У вас еще осталось?
– Осталось. – Я неспешно налил вина.
– Ну, не буду мешать. – Митя полупьяно подмигнул и вернулся в комнату. Свет оставил включенным.
– Спасибо. – Я слегка вздохнул. – Ты только проследи, чтобы номер не разгромили. Мне еще в нем спать все-таки.
– Будь спок. – Улыбка Мити стала шире. – Отдыхайте.
Мы наконец-то смогли рассмотреть друг друга.
Да, она была высокая, в очках. Худенькая. Темно-рыжая, немного кудрявая, с каре. В жакете цвета красной шахматной доски. И с сережками в виде двух перьев. За ее полуулыбкой скрывалась неуверенность и усталость. При этом взгляд был живой, она с интересом изучала мое лицо, одежду и окружающие нас предметы, не замечая затаившейся вокруг нас темноты.
– Тебя зовут Соня? – неуклюже спросил я. – А я Рома. Рома Громов.
– Видела тебя на сцене. Ты молодец.
Мы чокнулись стаканами. По пальцам потекло несколько капель вина.
– Не меня, а мой позор. – Вино было сухое и развязывало язык. – Я ж в отборочном туре вылетел. Причем ближе к концу. Народ сразу понял, что у меня не верлибры, и все специально за меня голосовали, чтобы я в следующие туры проходил. А у меня все короткие рассказы скоро закончились. Пришлось придумывать на ходу, про поэтов и алкоголиков.
– И как? – Она улыбнулась, так как знала ответ.
– Да никак. Все это тошно.
– А еще пишешь про что-то? – Соня поставила стакан на подоконник и достала пачку «Чапман». Протянула мне, предлагая взять сигарету.
– Про людей и собак. – Я не курил пять лет, но сигарету зачем-то взял. Щелкнула зажигалка.
– Ты как Стейнбек. – Она затянулась. – Он писал о мышах и людях. А ты пишешь верлибры про людей и собак.
Я сделал первую затяжку, подержал дым во рту и выпустил его тонкой, невидимой во тьме струйкой.
Мы немного постояли, помолчали. Докурили. Из номера слышались приглушенные голоса поэтов.
– Ты пишешь о том, что знаешь? – спросила Соня.
Я разглядывал ее рыжеватые кудряшки. Соня задавала вопросы, но о себе ничего не говорила.
– Да, теперь так пишу. Раньше пытался детективы сочинять, но не получилось. Одно дело любить детективы, другое дело – их писать. Так я и стал верлибристом.
Соня снова посмеялась. Я почувствовал себя немного уверенней.
– Ты знаешь, я живу с родителями. У нас собачий питомник.
– Да ты что? – Она улыбнулась открыто, уже не стесняясь. – Много собачек? Какая порода?
– Спаниели. Я вообще перевозками занимаюсь. Одну собачку в Тюмень отвезу, другую в Париж. Катаюсь по всему свету. И пишу рассказы.
Я вновь разлил вино по стаканам и с удивлением отметил, что бутылка почти опустела.
– Да… У меня есть любимая собачка, Персик.
У нее должны быть роды на днях. Беспокоюсь.
Ей уже шесть лет.
Вспомнил, как она была еще щенком. Сидела в клетке, играла с братьями и сестрами. Я подошел к щенкам, поменял пеленку, насыпал корму, долил воды в поилку. Мелкие побежали питаться, а Персик подошла ко мне. Поднялась на задние лапки, верхними коснулась железных прутьев клетки. Выгнула спинку. И стала на меня смотреть.
Возьми на ручки.
На ее черном носике было небольшое пятнышко, круглое, словно луна. Поры на носу казались малюсенькими кратерами, а белый цвет волновал, будто лунный свет.
Я взял Персика на руки. Погладил. Прижал к себе. И вскоре Персик стала моей собакой.
Я вообще привык, чтобы меня выбирали. Чтобы не я смотрел на девушек, прикидывал, с кем познакомиться, подходил, начинал общаться, завоевывал. А чтобы девушки все делали сами, как собаки. Я понимал, что так думать неправильно, но аллюзии упорно приходили в голову. Ведь если собака тебя выбрала, то будет с тобой всю жизнь. За редкими исключениями – собаки тоже бывают меркантильными и любят пользоваться моментом. Но далеко не все.
Порой мне казалось, что так можно говорить про женщин. И качал головой, стараясь выбросить дурные мысли из головы.
Я пил вино, размышлял, а Соня все смотрела на меня. В ее взгляде появилась серьезность, плавающая, словно рыбацкая лодка, в небольшом море вина.
– Не беспокойся. – Соня приблизилась ко мне, и я почувствовал запах ее духов – то ли чайного дерева, то ли уединения.
– Да я не беспокоюсь, – соврал я. – И вообще разболтался. Расскажи ты о себе. Для начала – у тебя еще осталось вино в стакане?