– Нет. – Она сделала последний глоток и аккуратно поставила стакан на подоконник.
– Тогда еще выпьем.
Я взял штопор и стаканы. Мы открыли дверь и вошли в светлую комнату, набитую говорящими почвенниками, либералами и странными типами.
Я оглянулся. Темная ночь прощалась со мной. Ненадолго.
Соня села рядом с Митей Беспалым. Он что-то полупьяно рассказывал бородатому лимоновцу в кожанке. Тот слушал и кивал, скаля давно не чищенные зубы. В комнате было шумно, и из Митиного рассказа я расслышал только одну фразу:
– У нас в Уфимской консерватории вина не пьют! Там предпочитают кое-что покрепче…
Произнося это, Митя, потомственный москвич, размахивал рукой, в которой держал стакан с вином. Я качал головой в такт Митиным взмахам и все ждал, когда же Митя обольет меня, или Соню, или бородатого лимоновца, и начнется драка, будут бить стекло и морды, ломать стулья. Но вино не проливалось. Как будто все понимало.
Я перевел взгляд на свой стакан. Он был пуст. Я вздохнул, поднялся, аккуратно обошел поэтов, боясь на кого-нибудь наступить, и подошел к холодильнику. Открыл дверцу – там лежала только бутылка зеленого вина, из Португалии. Вторую, красное кьянти, для которого нужен был штопор, кто-то уже выкушал. Вздохнув, я достал виньо верде и пошел обратно к Соне, на ходу отвинчивая крышку. Штопор остался лежать на холо дильнике.
Соня сидела, сильно сгорбившись, и смотрела в смартфон. Внимательно, будто на экране был написан день, когда она умрет. Я сел рядом. Соня приподняла смартфон, чтобы я ничего не прочитал. Краем глаза заметил, что ей кто-то отправил красные сердечки.
– Ну что, за верлибры? – Я наполнил сначала ее стакан, затем свой.
Мы выпили.
Поэты разогрелись. Они разбились на небольшие группки и болтали каждый о своем. Кудрявый, хилый Ваня Казанцев уселся на полу в кружок с другими поэтами и пьяно читал вслух их собственные стихи, заставляя отгадывать, кто же автор. Хмурый, патлатый Витька Долгих увлекся коньяком и стал рассказывать, как лазил на дерево во дворе редакции одного московского толстого журнала. Алла Ковалева, полногубая, уставшая, наблюдала за мужчинами, словно ждала, что к ней кто-то подойдет, приобнимет и уведет из номера. Соня встала с кровати и куда-то ушла. Бородатый нацбол громко читал отрывки из книги «Смрт» Эдуарда Лимонова. Митя Беспалый, заскучав, уселся рядом со мной.
– Ну разве это искусство? – спросил он, кивнув в сторону нацбола.
Я пожал плечами.
– Да вполне себе искусство.
– Нет. – Митя затряс головой. – Это не искусство.
– Почему?
– Искусство не должно убивать чувство.
– Не соглашусь. Иногда только убив чувство, можно выжить.
Дверь ванной комнаты открылась, и показалась Соня. Она снова села на кровать.
У меня зазвонил смартфон. Я достал его из кармана и посмотрел на экран.
– Сейчас вернусь. Надо ответить.
Соня настороженно на меня посмотрела. Что-то почувствовала. Я положил руку ей на плечо и слегка провел по нему. Пальцы чувствовали мягкость ткани Сониного жакета.
Вышел в коридор. Свет был выключен, и я погрузился во мрак. Достал смартфон, провел пальцем по экрану и поднес к уху:
– Привет, мама.
– Привет. Как вы там?
Я напрягся. Голос у мамы, обычно бодрый, едва звучал.
– Да мы отдыхаем, общаемся…
– Роман.
Я занервничал. Мама меня так называла всего несколько раз в жизни. Сердце чуяло беду. Уже давно.
– Персик умерла.
Я продолжал держать смартфон у уха.
– Мы ничего не смогли сделать. Она родила щенков, полежала с ними, попила воды. Я вышла. Возвращаюсь – а она мертвая. Это уже пятые роды, не все выдерживают. Вот, лежит на столе… – Мама тяжело вздохнула. – Сначала у нас инфекция была, теперь это… Как щенков кормить будем, не представляю. Когда ты вернешься?
– Завтра.
– Завтра… Тогда и похороним. Все они сгорают, как свечки. Вроде живут, живут… А потом сгорают.
Я молчал.
– Скажешь что-нибудь?
– Нет. Завтра приеду. Пока.
– Пока.
Я завершил вызов, убрал смартфон в карман и вернулся в номер. Митя Беспалый устало сидел в кресле, полусонный, и пытался добить бутылку армянского коньяка.
Народу в комнате стало чуть меньше. Я и не заметил, как мимо меня кто-то проходил. Я вообще не знал, сколько я простоял в том коридоре, один и без света.
Когда я вошел, Соня сразу на меня посмотрела. И почти так же быстро отвела взгляд.
Митя Беспалый, увидев меня, оживился.
– Может, коньячку?
– Давай. Только вино допьем.
Я налил вина Соне и себе. Осушил стакан. Митя налил коньяку, и я выпил. Покраснел, кашлянул, засопел. Из глаз полились слезы.