Оставшиеся кирпичи – это еще полбеды. Беда – когда камня на камне не осталось. А здесь:
Мать-и-мачеха – образ еще не мертвый («прорывается» – значит растет, значит живет), но уже чужеродный: кирпич зарастает, связь с прошлым рвется. Родное – свое – замещается чужим.
На мой взгляд, в работе Варвары Заборцевой со словом и, более того, со звуком главное, что компенсирует ощущение недосказанности, – мелодика стиха. То, что Павел Крючков, слова которого так же вынесены на обложку книги, назвал «светлым звуком ее [В. Заборцевой] честного и чистого голоса». Уверен, что в формировании этих звука и голоса главную роль сыграли северные мотивы (в первую очередь песенные) – фольклор, а также диалектические особенности языка и звучание речи:
Эту речь саму по себе уже можно назвать песенной («Андели, какая лепота»). Да и в принципе уже то, как поэт слышит звук и декодирует его в знак, достойно внимания. Так, например, в стихотворении «Ледоход» фонетика в полной мере созвучна семантике: «перемелется лед» – «переломится год», «переждем» «переломные дни»; только «дожить бы, домаяться», ведь «до мая всего ничего», ведь уже «поднимается» «потаенная синь» – вода, которая для/по Заборцевой – источник силы и радости.
Вода вообще в этой поэзии играет особую – исключительную – роль. (Название первой части книги – «Край неприкаянных вод».) Вода – символ речи. Без нее наступает немота – самое страшное для поэта состояние («Опускаю к реке без воды пересохший язык»). Характерно, что говорить поэта Варвару Заборцеву, как сама она признается в одном из стихотворений, научил дед (руки которого держат ее первый букварь). И дед занимает существенную часть не только в жизни Варвары, но и – закономерно – в ее книге. Вторая часть которой так и называется: «Дед научил говорить».
Здесь «кряканье» курящего деда превращается в утиное «кря» – удивительная и неповторимая простота. С таким умением превращать простоту в искусство стихи Варвары Заборцевой могли бы адресоваться детям, и адресат успешно их воспринимал бы («Петя закутался в папу. / Я заприметила шляпу» – здесь сама интонация включает детское восприятие сознания). Если бы не глубина и серьезность тем, поднимаемых автором:
При этом поражает степень наивности с диапазоном от детской незащищенности до взрослого отчаяния, которые могут прочитываться буквально в одной фразе: «Раз – оторвалась и я – / Озеро, где же края?»
В книге В. Заборцевой хрупкость детства (особенно явно читающаяся в стихотворении «Банка малины», которое заканчивается тем, как подламывается ножка у «детского» табурета, на котором стоит маленькая героиня, и разбивается банка малины – ключевой образ сладкого, желанного, но теперь, увы, недостижимого детства) перерастает в набор страхов – взросления, взрослой жизни, потери родных, родного места, до́ма. Об этом, в частности, стихотворение «Задобрить снег», где бытовые вопросы, с которыми по достижении определенного возраста сталкивается каждый из нас, превращаются в экзистенциальные:
И признание «зимы боюсь» звучит здесь как констатация собственного страха: вырасти и потерять все, что останется там, в детстве. Потерять детство. И тем не менее автор – уже в других стихах – предполагает возможность своего взросления. Которое все же – не такое уж страшное: «Но, может, через год / Я подрасту и дотянусь до ягод».
Вся книга Варвары Заборцевой – из белых примет, предметов и образов, которые автор тщательно выписывает чуть ли не в каждом стихотворении. Здесь и белые поля, и белые простыни, и белые варежки, и белая ночь (которая темнеет к августу – так уж на Севере; поди разгадай почему); и печь в побелке, и разлитое на синей скатерти молоко, которое «повесили сушиться и назвали небом»; и простокваша в белой миске (тут уж совсем – белое в квадрате); и белый вальс над озером, по которому идет героиня. Снег вообще здесь обыгрывается по-всякому: то он чуть зримый и несмелый, то он «будто сам покой», то на нем «как благодарственный молебен» пишется «спасибо». А однажды снег и вода – два ключевых для Заборцевой образа-символа – забавным образом соединяются в один: