Как я уже сказал, практически в каждом тексте этой книги есть белый цвет. Свет. Порой он настолько яркий, что от него больно глазам. И они устают. От белого. Порой это повсеместное всего и вся «обеление» видится даже натужным, вымученным – наигранным и надуманным. Ну нельзя же, в конце концов, все обелять (так и до «Конгресса обелителей» недалеко). Иногда хочется сказать автору, что мир вокруг – не только белый. И услышать в ответ: «Но мир не делится только на белое и черное». И самому на это ответить словами самой же Варвары Заборцевой:
Автор это, безусловно, понимает, робко оправдываясь за свой взгляд: «Он чистый свет в неоднозначном / Увидеть хочет». Даже в, казалось бы, кромешной и беспросветной тьме: «Зашла в избу. Темно, а что-то вижу!»
Автор будто нарочно, нарочито старается этот белый свет еще более усилить – будто оператор по свету. Эта роль благородная, но не всегда (далеко не всегда) благодарная. Она требует большой ответственности и сил (в первую очередь моральных, душевных). Вот, например, когда картинка со сцены неудачная, все «тычки» получают не артисты, не декоратор и даже не сценограф, а – оператор по свету. Потому что неудачно выстроил свет. И на авторское ви́дение сцены оператором (каким бы талантливым или даже гениальным он ни был) всем наплевать: главное – картинка.
Справедливо? Нисколько. В этом – и опасность, и ответственность: вынести свой талант так, чтобы за него потом не было больно. Мучительно больно. Думается, Варвара Заборцева это чувствует и понимает, и стихотворение «Черные валенки» (символ похоронной обуви на Севере – отнюдь не пижонские столичные белые тапочки) – предчувствие этого и предостережение от этого:
И действительно – будет гибель отца. Правда, это – о прозе Заборцевой (читайте ее повесть «Пинега»). Хотя не столько о прозе, сколько о жизни. Отголоски этой трагической биографической подробности слышатся и в стихах «Семейный сервант»:
Здесь снова вспоминается «Пинега» – мотив «расколотой» семьи, собрать которую за общим столом удается только – увы – на поминках.
Любопытно, когда в стихах В. Заборцевой вместе с белым начинают играть другие цвета. Самый явный и выразительный из них – уже названный черный. А еще – зеленый и красный.
Так, в стихотворении «Белое поле и черные лошади» по белому полю ходят черные лошади, которые скоро покроются инеем (иней – это и седина, и холод, и уход); лошади ходят по полю, на котором, однако, мало зелени – «только под снегом искать». Скрытая под снегом зелень – не намек ли на то опасение, что можно всю жизнь прожить в белом (и даже больше – «беленьким»), а до себя настоящего так и не «докопаться» – скрыть навсегда и от всех свое истинное лицо? «Снится, как лед понесло, / А лошади больше не снятся» – так завершается стихотворение. Потеря лошадей равна потере надежды – ведь «конь от беды сбережет» (это, правда, уже из других стихов, но все же).
Красный и его оттенки – это и «большое розовое небо», и солнечное зарево («красные гаражи с линии горизонта»). И брусника: