Язык Белоедовой не пестрый, скорее, наоборот, ему свойственен минимализм, «назывательность», ветер здесь ветер, лицо есть лицо. Другое дело, что предметы то и дело переходят один в другой, словно есть только один, который просто меняет форму, но выражено это вполне просто, иногда вплоть до прямого высказывания:
Однако до примитивизма здесь далеко, простота – обманка, на деле она – невесомость, оголенность, хрупкость. Последняя искренность без капли жеманства, которая восходит к истинности.
Тексты в книжке в основном небольшие, и предназначены они для медленного чтения. Даже – для замедленного. В этих стихах, кажется, все происходит в таком вечном полудне, где – будь то солнце или снег, горы или город – время растягивается, как будто на улице градусов пятьдесят, и воздух раскален, плывет, плавится. Из-за этого возникает ощущение, что само движение взгляда, мысли и чувства – восточное, созерцательное. Так что в целом колорит-то есть, но он заключен в самой интонации.
Это поэзия предчувствия, которая хочет, чтобы все неуловимое, ускользающее наконец встало на свои места, но пространство и время вибрируют, частицы не слушаются, передвигаются – там, где было привычное, уже расположилось что-то, до того неведомое – и приходится снова и снова прислушиваться, вглядываться, прикасаться.
Андрей Мягков
Родился в Ростове-на-Дону, в 2018 году окончил Литературный институт имени А. М. Горького (семинар прозы Олега Павлова). Литературной критикой начал заниматься в 2016 году. Публиковался в «Литературной газете» и «РБК Стиль», журнале «Формаслов», в сетевых изданиях «Афиша Daily», «Горький», «Год литературы», «Нож», «Прочтение», «Кинопоиск» и др. Лауреат федеральной премии «Болдинская осень» в номинации «Литературная критика» (2021), лауреат премии «Московский наблюдатель» (2022), финалист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2024, 2025). Выпускник Школы критики имени В. Я. Курбатова в Ясной Поляне.
«Аня, знаешь…»
Надя Алексеева. Белград. М.: АСТ: редакция Елены Шубиной, 2025. 416 с.
Серб продолжал говорить о себе, то и дело поворачиваясь к ней, всегда начиная с «Аня, знаешь…».
Аня переезжает к мужу-релоканту в Белград – обреченно и нехотя. Впрочем, сама она предпочитает слово «эмигрант», ведь это совсем другое – ближе к философским пароходам, дальше от тыквенного латте, основательнее. Да и те бунинские времена, когда отправлялись только в эмиграцию, Ане близки – даром что копирайтер, она уже написала о них роман. Бунин там тоже есть, хотя в главных ролях все-таки Чехов и актриса Ольга Книппер, ставшая его женой, а вместо вынужденной эмиграции – солнечная, хотя и не менее вынужденная Ялта. Роман этот Аня с удовольствием даст нам почитать, а попутно мы узнаем, как ее героиня ездила в Ялту, по чеховским местам – вдохновляться. Тут бы и забыть про этот клятый серозимний Белград и спасаться мыслями о Чехове, но увы: незначительную часть книги Ане все-таки придется потерянно бродить по его улицам, закупаться в «Икее» и разбираться в себе и своем браке, потухшем и будто бы обреченном.
Аня, знаешь, про обреченный брак – это ведь не спойлер, все понятно с первых страниц. «Ну-у-у… – ответила ему Аня. – Я еще не готова вот так уйти. Руслан промолчал, а она сама не поняла, сказала про работу или их совместную жизнь» – куда уж понятнее. И в этом на самом деле огромная проблема текста. Литература ведь – почти всегда игра на полутонах, а здесь сразу плеснули и на брак, и на Белград безнадежно серой краской. И для верности забетонировали получившуюся безнадегу – ни у читателя, ни у тебя, Аня, не остается пространства для других чувств, твоя неприкаянность статична, ничем не переливается и вполне могла бы уместиться в пару страниц – не было смысла полкниги нагуливать ее, как аппетит, по зимнему Белграду.
Аня, знаешь, и все бы ничего, но ведь в романе, который называется «Белград», совершенно не задалось с Белградом – ни в количественном отношении, ни в качественном. Объемного опыта – ни релокации, ни эмиграции – здесь нет; как нет толком сюжета и полнокровных персонажей, которые, несмотря на разъедающую порой иронию, случились, например, у Антона Секисова в «Курорте». Здесь же все – и город, и остальные персонажи – напрочь лишены субъектности и существуют лишь для того, чтобы тебе, Аня, было неприкаяннее. Вот только этого не хватает, чтобы текст превратился в роман в благородном смысле этого слова – внутри твоей неприкаянности, Аня, слишком тесно, а снаружи – слишком разрозненно и пустовато.