Интертекстуальность – ключевой прием в романе. Аллюзии на чеховские тексты работают здесь как ключи к пониманию внутреннего мира героини. Например, сюжет «Дамы с собачкой» с его темой запретной и спасительной любви проецируется на ее поиск утешения в чуждой среде. Роман Алексеевой интересно встраивается в общий тренд современной прозы, ищущей точку опоры в вечном в эпоху турбулентности. Если одни авторы обращаются к мифологии и фольклору (сборник рассказов «Уклады»), то Алексеева совершает своего рода «культурный поворот» к классике, заставляя свою героиню искать утешения, примеряя на себя чужие, литературные судьбы.
Большая часть книги – это та самая книга, которую написала главная героиня, об истории отношений Чехова и актрисы Книппер, предстающей в ее изложении меркантильной дамой, готовой на все, чтобы получить роли в чеховских постановках и его наследство. Современная белградская часть романа насыщена чеховскими атрибутами (собачка Ялта, выигрышные числа в казино, близкие обоим героям Серпухов – Мелихово), чья нарочитая, почти знаковая очевидность поначалу может вызвать отторжение своей «лобностью». Однако по мере чтения эти детали складываются в цельную систему. Эти атрибуты – то ли совпадения, то ли когнитивные искажения героини в лучших традициях феномена Баадера – Майнхоф.
Но Алексеева идет еще дальше – в финале она стилизует текст под чеховский. Этот пастиш можно трактовать двояко: как растворение героини в тексте кумира, которая наконец-то нашла «чеховскую интонацию», или как излишнюю буквальность. Именно этот ход и заставляет задаться вопросом, выстрелило ли «ружье» стилизации, став мощным финальным аккордом.
Тема эмиграции в книге раскрывается через призму одиночества и адаптации. Аня в Белграде чувствует себя чужой, что усугубляется кризисом в отношениях с мужем, непониманием со стороны холодной матери и тревожным фоном протестных разгромов, на который накладывается личная драма. Этот опыт оказывается частью коллективного опыта русской эмиграции, например, вместе с повестью Антона Секисова «Курорт» о российских релокантах в Грузии или с недавно изданным у нас романом «Тело» Екатерины Бакуниной, писательницы первой волны эмиграции. Но самым тонким и точным оказывается параллель не с другими мигрантами, а с героями ее собственной книги: личные отношения Ани зеркально отражают сложный, полный недосказанности брак Чехова и Книппер – ту же мучительную неспособность быть вместе и невозможность расстаться. Фраза «Аня-то думала, что у них с Русланом, наспех женатых, в Белграде появится второй шанс. Теперь уже не до семейного тепла – выговориться бы до дна, до самой последней правды» становится ключевой не только для ее истории, но и для всей чеховской линии романа, связывая оба пласта в единое целое.
Пожалуй, одним из самых интересных открытий романа становится проведенная Алексеевой параллель между экзистенциальным опытом писательства ее героини и самого Чехова. Казалось бы, что общего между начинающим автором в современном мире и признанным классиком? Однако оба творят вопреки. Аня слышит от самого близкого человека – матери – уничижительное: «Зачем ты влезла в это издательство? Найди уже работу в офисе, господи, ты же умная была». Эта фраза, полная прагматичного отчаяния, ранит не меньше, чем вердикт критика Скабичевского, предрекшего Чехову «спиться под забором» за отсутствие в его прозе «искры Божией» (этой историей он подбадривает еще одного начинающего писателя – молодого Бунина). Алексеева показывает, что за век с лишним мало что изменилось: путь писателя – это всегда сомнение, борьба с внешним шумом и внутренней неуверенностью. Героиня ищет сходства с Чеховым в сюжетах и деталях быта, но главное сходство оказывается в этой травме, в необходимости отстаивать свое право на творчество.
«Белград» Нади Алексеевой – это роман, который лишь маскируется под эмигрантскую прозу. Выбор топонима в заглавии скорее создает звучную абстракцию, нежели отражает суть; сам город остается скорее концепцией, декорацией для разворачивания внутренней драмы. Подлинный сюжет книги – не об адаптации в новой среде, а о бегстве в текст, классику (именно чеховский пласт кажется здесь наиболее проработанным). Выстрел чеховского ружья прозвучал, но выстрелил вхолостую по реальности. Белград здесь – не место на карте, а точка в тексте.