В прозе Дмитриева Мария и Тихонин не так уж и много разговаривают для людей, которые не виделись сорок лет. Больше выбирают, где поесть, да как бы побыстрее уснуть, – такие зрелые взаправдашние отношения. Тем не менее над каждым диалогом задумываешься, есть в их беседах не столько гомеровское, сколько трагически шекспировское.
И боль в том, что главный герой Тихонин этого так и не поймет.
Он не понимает смысла шекспировских пьес в колонии, хотя пытается их анализировать. Не видит иронии, вброшенной автором в название торгового центра «Эльсинор», который построили на месте бывшего дома Марии. А может быть, и видит, но верит, что все поправимо. Что все как в каллиграфии: если очень стараться и двигаться медленно, то все получится. А не получится – просто исправишь. Или убежишь, в конце концов.
Только вот в жизни, да и в книгах тоже, редко когда удается зайти в одну реку дважды. Но у Дмитриева это получилось. Автор пишет поэтично, почти нараспев, как и положено профессиональному филологу. Поэтому ты просто едешь по маршруту книги, попадая в плавный ритм автобуса. Многоголосый рассказчик – пресловутые «мы», как хоровой древнегреческий мелос, напевает тебе почти триста страниц романа.
А что там до чагинской вторичности и предсказуемого финала – душнить не будем. Откроем форточку, и пусть нас обдаст ветром Трои.
Михаил Кокорев
Выпускник бакалавриата и студент магистратуры журфака МГУ, автор газеты «Зинзивер». Сфера интересов – французская литература и публицистика, автобиографическое письмо, автофикшен.
Евразийское поле экспериментов
Сухбат Афлатуни. Катехон. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2024
Свастика веры стянула лица.
Вавилонская азбука налипла на пальцах.
Современная русская проза не испытывает недостатка в исторических романах. Их писали и пишут А. Иванов, Г. Яхина, Л. Юзефович и «кто только не», однако немногим авторам достает смелости и образования всерьез взяться за роман историософский, то есть поговорить не о событиях как о сеттинге или образе коллективной памяти, но о принципе, который их организует.
Евгению Абдуллаеву (он же Сухбат Афлатуни) этой смелости хватает, и хватало всегда. В книгах «Поклонение волхвов», «Великие рыбы» и «Рай на земле» он с переменным успехом сочетает историческое с метафизическим и религиозным, подчас восходя (или опускаясь) до настоящих притч внутри сложноустроенного поэтического эпоса. Его новый роман «Катехон» – не исключение. Как часто бывает у Афлатуни, повествование до краев наполнено философской и исторической фактурой и поделено на принципиально разнородные части.
В первой из них читатель погружается внутрь сознания главного героя Фархада (Сожженного), страдающего опухолью мозга экскурсовода из Самарканда, который одержим поиском Катехона – сущности, способной удержать течение времени и отсрочить конец света. Это своего рода жизнеописание эпохи нейросетей, ироничная постмодернистская окрошка из имен и концептов, которыми питается сознание шизофреника Фархада. Вторая же часть выходит вовне и пересказывает «записи» Анны, переводчицы из Эрфурта, чьи бытовые отношения с Сожженным раскрываются в понятном конфликте «гений и его заурядная жена». Здесь даются реалистичные корреляты фантомов и образов в мозгу Фархада, которые в первой части шли без объяснений.
Катехон, о котором мечтает сверхэрудированный Фархад, – расширенная до абсолюта христианская концепция из послания апостола Павла: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь». Удержание от конца света для Сожженного равносильно полной остановке времени, буквально гётевское «Остановись, мгновенье!». Проводя читателя по своему сознанию, экскурсовод (у Афлатуни кто-то наподобие библиотекаря Борхеса в сокровищнице современной культуры), акцентирующий роль личности в истории, представляет в своем походе линейку лиц того же типа, к которому себя относит: доктор Фауст, Гегель, Ленин, Маркс, Ницше и т. д. Все эти люди и их сюжеты переплетены с жизнью Фархада – он ассоциирует себя с ними, отчего легко переносится то в средневековый Наумбург, то в родной советский Самарканд, то в фашистскую Германию, принимая облик всех фаустов всех эпох. Географическая подвижность характерна для Афлатуни, который в каждом романе сплавляет среднеазиатскую культуру с европейской – кстати, в сознании Сожженного особую роль играют его «двойники», дистиллированные национальные типы, Турок и Славянин (позже появляются Немец и Грек). Есть в романе и очевидно автобиографические фрагменты, касающиеся учебы Фархада в Узбекистане времен перестройки и распада СССР, живописное изображение Алайского базара в Ташкенте и вообще немало фактуры, знакомой Афлатуни – выходцу из Ташкента.