– А что девушка?
– Девушка, кажется, не знает, что со всем этим делать.
– То есть не прониклась?
– Ну-у, прониклась, но, кажется, по-своему. – Щербакова хитро на меня посмотрела. – Тебе-то что за печаль? Клиент доволен. Давай дальше. У нас еще концепция парка не собрана.
Никто не расскажет, что такое любовь, милая. За этим словом прячут и поцелуй с кем-то в далеком школьном, и маму, и черненького котенка. Слово распадается на буквы, буквы – на звуковые осколки, из осколков идет дым. Белый или черный?
Есть только одна постоянная, милая. Необходимость. Зияющее отсутствие. Когда невозможно обойтись. Когда нельзя закрыть глаза. И открыть их – тоже.
Когда ты продолжаешь мне сниться, милая. И вместо ночи, и по утрам, когда я уже знаю воспоминания наверняка. Зачем ты это делаешь, милая? Я открываю иссеченную ладонь, и в ней опять нет ответа.
Никто не расскажет, что такое любовь, но ты определенно знаешь.
Вспомни, пожалуйста, милая.
Вспомни другое слово.
– Слушай, – сказал я, – а свяжись с ней еще раз.
– С кем – с ней?
– С девушкой нашего Рафика.
– Рашика. Зачем это?
– Хочу передать послание.
Щербакова уставилась на меня недоверчиво.
– Тебе не его жалко, – предупредила она. – Ты жалеешь сам себя. Воды себе в лицо плесни – и пойдем дальше.
– А вдруг я не могу смириться с поражением? Все признания срабатывают, а тут…
– Так и здесь сработало. Просто у тебя вышло не признание в любви.
– А в чем?
– Не знаю. В жизни. Можно признаться в жизни? Вот как в «Жизни за царя»?
– Видишь, – сказал я, – ты все понимаешь. – Я оторвал от стола нестерпимо тяжелый, заполненный черно-красным конверт. – Возьми отсюда и передай ей.
Щербакова приняла конверт и внимательно его осмотрела со всех сторон, как будто тот мог оказаться бомбой с часовым механизмом.
– Ты сам-то хоть знаешь, что это такое?
– Самая страшная на свете штука.
– Это для тебя. А почему думаешь, что сработает с кем-то еще?
– Знаю.
Щербакова оскалилась.
– Совсем ты в мистический лес провалился.
– Кто бы говорил.
Щербакова некоторое время размышляла, взяться меня разъяснять или нет.
– То есть вот просто срисовать и передать? – наконец уточнила она.
– Просто срисовать и передать.
– От тебя или от Рашика?
– Можешь от нас обоих.
Щербакова вложила палец в конверт, явно размышляя, вытащить лежащий внутри листочек или нет.
– И что будет?
– О, – сказал я, – думаю, будет письмо.
– От нее? Кому?
– Скоро узнаем, Кать. Уже совсем скоро.
Мария Свешникова
Журналист, специализируется на культурной и социальной тематиках. Автор книг: исследования нескольких поколений священнических семей «Поповичи», сборника рецептов соусов и десертов «Соусы Манюшес» и повести «Дневник неофита: исповедь новичка», опубликованной под псевдонимом Манюшес.
Пальто
Во вторник Галина Николаевна купила пальто. В обновке она нуждалась. Старая курточка пропускала сырость и холод, она позорила хозяйку истертыми до ниток манжетами и темным, засаленным от сумки левым боком. В отделе все одевались лучше, но тратить на себя Галина Николаевна не умела.
Дело решила пуговица. Огромная, из прозрачного пластика, хитрым образом заполненная разноцветными фигурками животных, пуговица была почти идеальна. Почти, потому что имела существенный недостаток: она напоминала о пережитом всякий раз, когда Галина Николаевна переходила из кухни в комнату или шла обратно единственно возможным образом – через прихожую, где и висело пальто.
Возвращаясь к событиям, получившим название «самый жуткий день в моей жизни», Галина Николаевна с трудом подавляла тошноту. Однако намекни ей кто-нибудь развернуть пальто «тыльной стороной», она сочла бы такое предложение немыслимым.
Сказать по правде, и намекать было некому – жила Галина Николаевна одна и в свой дом не пускала никого, кроме приходящего раз в год газовщика. Да и тому разрешалось войти, поскольку он интересовался только состоянием плиты.
«Самый жуткий день» начался с телефонного звонка.
– Что надо?
Она знала, что обращение звучит неприлично грубо (резкости словам добавлял хриплый скрежет утреннего голоса), но даже не попыталась смягчить интонации или переформулировать вопрос: брат звонил, только когда появлялась необходимость. К тому же, собираясь на работу, Галина Николаевна была занята выбором между голубой рубашкой и серым свитером.