Она предложила прогуляться. Как водится, они зашли в ближайший «Ароматный мир», и он долго выбирал дешевое вино, пока она занимала место в длинной очереди пятничных гуляк. Бутылку красного засунули в бумажный пакет. Они вышли на Солянский проезд. Ночная жизнь Китай-города брызгами слюны и алкоголя отскакивала от асфальта, стен и фонарей. Он тянул к ней руки, она крепко сжимала бутылку.
Они свернули с людного проезда и спускались к набережной вдоль старинной кирпичной стены. Она напевала: «Ты река ль моя, реченька…» Он держал ее за талию, представлял себе, как они вот-вот завернут в темный уголок парковки, и он набросится на нее, и будет тереться своими усами о ее лицо, и пихать свой грубый короткий язык в ее рот. Она уверенно шагала к реке.
На реке покачивались прогулочные катера и стояли теплоходы. Они шли вдоль невысокого ограждения. Бутылка вина кончилась, и он в нетерпении бросил ее в реку. Она потянула его за руку и развернула: лицом – к себе, спиной – к реке. Резким сильным ударом в плечи она столкнула его в воду. И прыгнула за ним.
Захлебываясь воздухом, от неожиданности не успевая задержать дыхание, он падал. Ударившись спиной о воду, он пробил ее медленно текущую гладь. Он погружался перевернутым жуком – спиной вниз, руки и ноги вытянув вверх. Опомнившись, он стал разгребать воду умелыми движениями опытного пловца. Он начал всплывать, но тут же почувствовал прикосновения. Ладони уперлись в его грудную клетку и поползли вверх к плечам, слегка надавливая. С широко открытыми глазами он не мог разглядеть ничего вокруг в темной мутной воде. Он попытался отстраниться. Но сильные ладони давили. Другие руки обвили его правую ногу и потянули вниз. Он попытался вырваться. Но цепкие руки обвивали крепче. Другие ладони легли ему на щеки, и резкими грубыми движениями длинный язык стал проникать в его рот. Другие руки обняли его сзади за талию, и мягкая грудь плотно прижалась к его спине. Он в ужасе дергался вверх. Вода наполняла его грудную клетку, острые зубы впивались в его нижнюю губу и оттягивали ее, не давая закрыть рот. Он отчетливо слышал под водой девичий смех. Он понимал, что уже не сможет всплыть, погружение продолжалось, тянулось, не заканчивалось, будто у реки не было дна. Он почувствовал прикосновение холодной чешуйчатой кожи к своим рукам. Он услышал девичий голос: «Плыви!» Руки отпустили его, и он, помедлив от удивления, поплыл вверх. Только ему показалось, что виден свет с поверхности, как его снова окружил девичий смех. С четырех сторон к нему потянулись руки, цепляясь пальцами за плечи. Руки закружили его, по ногам били огромные рыбьи хвосты. Он вдруг осознал, что, несмотря на воду в груди и воду вокруг, все еще жив и все еще дышит. Они кружили его и кружили, утягивая все ниже и ниже. И никак не касались дна.
Люди сбежались к месту, где только что стояли они. Мужчина стянул с себя футболку и джинсы, скинул мокасины и бросился через низкое ограждение в реку. Около минуты он находился под водой, вынырнул, набрал воздуха, снова нырнул. Он нырял и нырял, но в том месте, куда упали они, ничего не было. Мужчину подобрали на проплывавший прогулочный катер. Он дрожал, укутавшись в плед. На катере играла музыка: широка река, глубока река… Музыку выключили.
Авиталь Язовских
Родилась в Казахстане, в 16 лет переехала в Екатеринбург, вскоре поступила в Москву в ВШЭ на направление «Иностранные языки и межкультурная коммуникация». Студентка 3-го курса. Победитель филологического турнира «Город как текст». Участница издательской программы «Таврида АРТ».
По отчеству
Посвящается моему самому строгому читателю – папе
Все сходства и совпадения случайны.
Все началось, когда я родилась. В 2001 году в роддоме Екатеринбурга на свет явилась не столь желанная, но очень красная и пухлая я. На выписке, запечатленной на единственном фото, с засвеченными лицами и меховыми шапками, выстроилась вся династия по женской линии: мама бабушка и дед. Отца в нашей жизни не было. Как не было и рыбалки, кожаной дубленки, бритвенного станка, одеколона «Паша», разбросанных газет, хлипкого «москвича», железного портсигара и недопитой чекушки.
Мама не любила говорить о нем. В детстве я схлопотала пару шлепков, но я маму, конечно, не виню: тема отца в нашей семье была заколочена ржавыми гвоздями и убрана далеко на антресоль.
Что ж, я несколько лукавлю: отец в нашей с матерью жизни все же присутствовал. Он был скрипучей дверью, которой так не хватало мужской руки, неприбитой полкой; был оторванным куском черно-белого фотоснимка. В детстве все мои сведения об этом не то мифическом, не то маргинальном человеке были исключительно из воспоминаний матери. А как известно, женщинам не свойственно положительно отзываться о мужчинах, которые так жестоко обошлись с лучшими годами их жизни.