Раньше я пыталась найти отца. По обнадеживающим рассказам матери, он наверняка спился где-то в глубинке Урала: между Челябинском и Курганом, в одной из орнитологических экспедиций. Я не знала, жив ли он, знает ли обо мне. Я искала его в «Одноклассниках», в «ВКонтакте», в списках пропавших без вести, искала его новую женушку и детишек.
Ничего не нашла. Все подчистил, засранец. Наверное, специально заметал следы, чтобы ни одна из его дочурок не позвонила в один ясный день и не высказала все приятное, что думает о нем. Говоря серьезно, раньше мне казалось, что мать запрещает ему общаться со мной, а сейчас понимаю, что если бы отец хотел найти меня, то непременно отыскал бы, как своих птиц. Отыскал бы и фотографию с выписки, где плохо, но виднеется его большой наследственный нос на моем младенческом лице. Как сказала бы бабуля, отцовская порода.
От него мне достался не только нос картофелиной, но еще и несносный характер и исписанные наблюдениями за птицами тетрадки. Он ездил по Уралу в поисках редких черных аистов. Я узнала это почти из первых уст, когда в детстве полезла копаться в тумбах и нашла его дневник, полный впечатлений от поездок и наблюдений за животными. Когда я была девочкой, зачитывалась его заметками на пожелтевших линованных страницах, на которых красовались раскидистые каракули.
И все-таки жили мы хорошо, в просторной сталинке из трех комнат. В доме всегда были конфеты, а школьную форму я носила самую красивую в классе.
Иногда к нам приходил сосед дядя Саша чинить кран или просить взаймы до получки. Большой грузный мужик с волосатыми руками в выстиранной майке. Я любила, когда он приходил, потому что в доме, как в пчелином улье, начинался гул, и мы из угла в угол ходили и охали от того, что мужская фигура ступила на порог квартиры. У дяди Саши были дети чуть постарше меня. Иногда они громко плакали, когда он бил свою жену. А делал он это с регулярной периодичностью, после того как вернулся из Афганистана. Хорошая семья была, крепкая. Дети выросли, теперь мы видели их редко.
В доме напротив нашего жил мой дядя. Он умер, когда мама была мной беременна. Но в доме о нем периодически вспоминали как о втором по счету разочаровании нашей семьи (после меня, конечно). Бабушка купила ему квартиру, сделала ремонт и пристроила на работу. Только жену не нашла, не успела. Это был крупный, под два метра ростом, неразговорчивый бугай. Мама вспоминала, что дворовые девки оборачивались, когда он проходил. Лицом он был похож на дедушку: высоколобый с четкими скулами и тонкими губами. Он много курил, ругался матом, а еще жил пару лет в Германии и часто в разгаре беседы мог выпалить что-то на немецком, хотя знал язык из рук вон плохо. Мама знакомила его со своими подружками, но все они сбегали через пару месяцев, не выдержав его заносчивости, побоев и пьянства.
Когда мама была беременна, он заявил, что будет водить меня на карате и катать на мотоцикле. В один летний знойный день он сел на байк и разбился. Мне с детства было запрещено ездить на мотоциклах.
Мама рассказывала, как однажды в Германии они пошли на рынок за продуктами. У ящиков с овощами невысокая немка с короткой стрижкой тщательно рассматривала помидоры. Мой неповоротливый и большой, как медведь, дядя неловко наклонился к ящикам и случайно двинул немку прямо на коробку с помидорами, после чего невозмутимо обернулся и произнес: «Данке». Женщина испуганно удалилась. Дядя пожал плечами. Чего она цокнула? Ну, бабы!
Такой это был человек.
Мне досталась его фотография, карманный русско-немецкий словарь и гитара. Играть я так и не научилась ни на гитаре, ни на пианино, хотя честно посещала музыкальную школу по классу фортепиано, как и мечтала бабуля. На семейном совете было единогласно принято решение отправить меня в музыкальную школу имени Глинки, чтобы выбить дурь, подхваченную мной в школе от хулиганов. На второй год я стала прогуливать музыкалку: чтобы не слышать унижений от худощавой, пугающего вида преподавательницы сольфеджио Ольги Иосифовны, сбегала гулять с Сашкой и слушать «Нирвану» и «Рамштайн» на плеере.
После этого мама и бабушка во мне окончательно разочаровались и прекратили попытки выкроить из меня образцовую внучку-дочку-ученицу-невесту-спортсменку и девочку (нужное подчеркнуть). Я стала общаться с девятиклассниками, и курить тонкие сигареты с кнопкой, и прятаться за дом напротив, как раз за тот, где жил мой горячо любимый дядя. Кажется, мы бы с ним поладили.