Суточная активность значительно варьируется в зависимости от сезона и погодных условий. В период размножения они активнее в утренние и вечерние часы, избегают прямого солнечного света.
Черные аисты – птицы-одиночки, за исключением гнездового периода. Вне гнезда они встречаются редко, предпочитают избегать контактов даже с сородичами.
Меня как кипятком ошпарило. Я пролистала весь дневник и дошла да последней записи.
Прибыл в Никольское – маленькую деревушку, где еще сохранились редкие леса и заболоченные участки. Места здесь удивительно тихие, но тревожит то, что болота, на которых гнездятся птицы, заметно иссыхают. Вода уходит, и это уже отражается на состоянии гнезд и кормовой базы. Местные жители говорят, что раньше здесь было гораздо больше воды, а теперь многие трясины высыхают под палящим солнцем.
Обследовал несколько гнезд – птицы выглядят обеспокоенными, самцы все чаще покидают территории, а самки сидят на яйцах. Нужно больше времени и внимания, поэтому решил остаться здесь подольше, чтобы вести постоянные наблюдения и попытаться понять, как именно меняется их поведение в новых условиях.
Пока что погода меняется. Холодает.
Больше записей не было. Я сидела на ковре и перебирала вновь нахлынувшие воспоминания из детства. Я вспомнила, как учила стишок Маршака и, стоя на табуретке в одной майке и растянутых колготах перед всем семейством, читала:
И все хлопали и улыбались. И я улыбалась и думала: конечно, папа будет, обязательно, как только отыщет своих заветных птиц – так сразу вернется, и я расскажу ему этот стих, а он посадит меня плечи и будет катать по всему дому. И я дотянусь до самой верхней полки шкафа и найду там много-много конфет, которые прячет от меня бабушка.
Когда мне было лет пять, я криво накалякала объявление о пропаже и приклеила его на подъездную железную дверь:
Патерялся папа. Если найдете, стучите в квартиру 35.
Мать после того долго объясняла соседке, что муж ее вовсе не пропал, а работает орнитологом, уезжает надолго в экспедиции, и, мол, не уследила за маленькой дочкой. А дома мне, конечно, в красках разъяснили, что папа мой никак не потерялся, а вполне решительно и надолго уехал подальше от квартиры под номером 35.
Я сидела и думала о том, как больше всего в детстве мечтала стать птицей. Распахнуть свои большие широкие крылья, разинуть длинный клюв и протяжно завопить со всей мочи, чтобы было слышно и в Тагиле, и в Кунгуре, и в Тюмени, и даже в Москве, чтобы папа услышал, прилетел и забрал меня в теплые края зимовать.
– Ну что ты там копаешься. Скоро приедут грузить вещи, а мы ничего не собрали! – донесся раздраженный голос матери.
– Ма-а-ам. Иди сюда.
Она вошла в зал, и я протянула матери тетрадь. Она даже не взглянула на нее, а лишь с недоумением подняла на меня глаза и вскинула бровь.
– Уже четвертый час, а ты все с барахлом этим возишься. Разве это дело?
– Ты ведь никогда толком не рассказывала мне о нем. Ты молчала, когда мне было пять, когда было тринадцать и вот сейчас. – Я по-прежнему сидела на полу и впервые за много лет смотрела на маму снизу вверх, как маленькое дитя смотрит на большого родителя.
В ответ тишина. Мать замолчала, увидев дневник. Я продолжила:
– Мам, а я ведь искала. Я двадцать два года, как дура, у каждого, кто мог его знать, спрашивала. И все молчали. Ни слова не сказали.
– Как же душно здесь!
– Молчали, мам…
– Дышать нечем!
Возникла неловкая пауза. Губы мамы неосознанно скривились в грустную гримасу.
– Что бы ты ему сказала?
– Кому? Отцу? Мне нечего ему сказать. Я бы спросила у него лишь только…
– Делай что хочешь! Хоть сейчас поезжай и в ноги падай к папаше.
– Ты меня никогда не слышишь.
Она вышла из комнаты, повторяя, что не собирается ворошить прошлое. Ее можно понять. Она хотела поскорее убрать последние следы старой тягостной жизни, в которой были исключительно тетрадки, тарелки, заколки, колготки, невоплощенные мечты и бесконечные вопросы о мужчине, который сделал ей больно, от его маленькой копии. Ей всего сорок семь, и все еще впереди. Я выросла. Бабушки нет. Пора начинать жить жизнь.