– Ну конечно. Смотри дальше. Может, увидишь, куда он делся.
– Может, и увижу.
Мать замолчала и долго перебирала ложки в ящике, будто искала среди них нужную.
– Я устала, – тихо сказала она, не поднимая глаз.
Я вышла из дома, хлопнув дверью.
Смеркалось. Тени деревьев растягивались, переплетались, и сад вокруг дачи превращался в какой-то чужой, незнакомый мир. Воздух становился прохладнее.
Мысли путались, и сердце сжималось от тревоги, которую я не могла назвать. Но где-то глубоко внутри жила тихая надежда.
Я стояла в этом полумраке, слушая шорохи и далекие крики птиц. Я поеду. Может, назло маме, а может, чтобы окончательно убедиться в ее словах. Меня ничего не держало. До конца отпуска оставалось еще пару недель.
На карте скопилась небольшая сумма, которую я заработала летом в местном кафе и которую планировала потратить на новенький фотик. Этого как раз хватило бы на дорогу туда-обратно. Я сказала матери, что уезжаю с Маринкой в Питер на выходные, а сама купила билет на поезд до Магнитогорска, решив, что оттуда пересяду на автобус и доеду до станции, где отец сделал последнюю запись в дневник.
По пути на вокзал я думала о том, как странно неудобно все устроено вокруг: скамейки слишком узкие, лестничные ступеньки высокие, а пандусы для чемодана годятся разве что для детской кукольной коляски. Думала о том, как мы захламили комнаты, квартиры, а затем и города.
Как заполнили каждый угол на улице очередной кофейней метр на метр; как толкаемся и тремся друг о друга в новомодных супермаркетах, но теряемся, выходя на проспект или широкую улицу оттого, что встречаемся лицом к лицу с пугающей громадностью России. Для кого все это? Неужели для той «широкой русской души», которой так тесно в душных мегаполисах и двадцатиэтажных муравейниках, построенных непременно по последним трендам урбанистки. Отчего мы ютимся в крошечных студиях-кладовках. Мы слишком большие для наших комнат и слишком маленькие для России. Она намного больше нас. Она пустая. А где пусто – там страшно.
На вокзальных лавочках гордо восседали тучные тетки с клетчатыми баулами, рядом болтали короткими ножками их милейшие деточки.
Один из них, причмокивая, жевал масляный чебурек и клацал жирными пальцами по экрану телефона. Неподалеку распластались посиневшие не то от холода, не то от спирта мужики и пара студентов-неформалов: он с длинными черными волосами, она с короткими розовыми (как полагается в цивилизованном гендерно продвинутом либеральном обществе). По вокзалу носилась делегация детей-каратистов, ряженных в неоновые куртки с бирками «Карате ЕКБ». Венчала эту картину громадная хрустальная люстра, как символ забытого имперского прошлого города, когда-то названного в честь жены Петра.
Женский голос объявлял: «Поезд номер 345Е Нижневартовск – Адлер отправляется с четвертого пути. Стоянка поезда 25 минут». Как вдруг вся эта толпа с бешеной скоростью закопошилась и стала надвигаться на меня. Пришлось инертно перемещаться в сторону поезда, иначе меня бы накрыло снежной лавиной тучных теток и их милейших деточек, синюшных мужиков, студентов-неформалов и детей-каратистов.
Проводница глянула на меня, а затем в документ. Потом еще раз на меня.
– Проходите.
То ли мы, уральцы, такие большие и неповоротливые, то ли полки в поездах настолько крошечные, что, взгромоздившись на нее, можно либо полноценно расправить одну ногу, либо вытянуть шею или скорчиться в позу эмбриона и, вопреки природным инстинктам, не вставать до ближайшей станции, а то и до конечной.
– Алло, мам. Да, села. Верхнее. Связь плохая, мам. Напишу, как приеду. Давай!
Убрав телефон подальше вглубь рюкзака, я наконец-то смогла детальнее разглядеть попутчиков. Попадая в поезд, переносишься на десятилетие назад и невольно проникаешься нежными чувствами к колоритным соседям. Каждый кажется знакомым, как будто мы жили двадцать лет в соседних квартирах, но никогда не здоровались, ездили каждое утро на одном автобусе или покупали хлеб в одном и том же киоске.
За плацкартными беседами можно узнать не только о натовских планах и о том, как хорошо жилось при Брежневе и не очень хорошо при Горбачеве, но и о том, как правильно сажать клубнику и кабачки.
Напротив сидел лысый мужчина средних лет. Он постоянно поправлял широкие очки, заклеенные изолентой, и протирал нос платочком. Он тихо листал газету и говорил по допотопному кнопочному телефону с кем-то. Кажется, тоже с матерью:
– Да взял я курицу! И салфетки взял. Соседи хорошие. Очаровательные дамы напротив. Скоро тронемся.
На его груди висел деревянный крестик на веревке. Мы обменялись любезностями. Я приняла несколько комплиментов от новоиспеченного кавалера и, скромно отказавшись от маминой курочки, забралась на верхнюю полку.