Я прошлась до уборной и проскользила взглядом по соседним купе. С нами ехали женщина с грудным ребенком, бабулька – на вид ровесница египетских пирамид, дед с судоку-журналом, человек пять солдат, несколько небуйных алкашей и парочка неформалов. Уже на третий час кружилась голова от нехватки кислорода и запаха сухой лапши.
Я быстро вернулась назад, ловко уворачиваясь от чужих пяток и перешагивая через ботинки и сланцы; села на край кровати. За несколько часов, совместно проведенных в дороге с этими людьми, я удивительным образом привыкла к вечно цокающей соседке, лысому мужчине, который беспрестанно сморкался, и усатому дядьке. К своим мы всегда более снисходительны, что ли. Своим прощаешь все мелкие недостатки.
«Просыпаемся, Челябинск! Мужчина, ваша станция!» – пищала проводница. Все зашуршали и закопошились, как муравьи, принялись перекладывать свои пожитки с места на место и суетиться. Наш улыбчивый полосатый сосед медленно поднялся, качаясь из стороны в сторону, стянул спортивную сумку с верхней полки, тяжело дыша, попрощался и поковылял в сторону выхода.
Я смотрела ему вслед и думала: интересно, что он первым делом скажет жене, когда зайдет домой. Скажет, что пропил получку или что украли. Что он везет детям из месячной командировки? Он был похож на плохого отца, но на доброго папу. Он напомнил мне отца подруги детства, и в голове всплыли воспоминания.
Когда мы шли из садика, Маринку встречал ее папа, пузатый дядька с густыми усами и толстыми линзами в очках. От мороза у него на усах замерзал иней, и иногда казалось, что если он чихнет, то всех накроет снежной лавиной. Он пришел забирать Маринку и привез санки, плотно усадил нас в одноместный транспорт и стал кружить. Нас заносило на снежных виражах, стоял детский хохот и крики Маринки «Папа! Папа!». Как вдруг у меня тоже вырвалось «Папа!», на что девчонка рядом взвизгнула и ответила «Это мой папа!». Я нахмурилась и промолчала. Горькое досадное чувство разлилось по телу. А где же мой папа? Почему папа не может быть один для всех?
Знакомая мелодия вернула меня в реальность. В соседнем купе у мальчика на разбитом, обклеенном наклейками телефоне в половину громкости играла детская песня. Мальчишка, завороженный, глядел в экран, кивал в такт веселой мелодии и жевал печенье.
Поезд затормозил, и свет уличных фонарей ударил в окна. Я вышла в тамбур, чтобы подышать. В вагон неспешно ввалились цыганка с детьми и мужик, который остановился рядом, без интереса окинул меня взглядом и протянул на выдохе: – Милая, не найдется закурить?
Меня накрыло едким шлейфом перегара.
Я пошарила в заднем кармане джинсов и протянула ему сигарету. Лишь бы отстал. Но, видимо, уходить он не собирался. Я по-прежнему стояла лицом к окну и всем видом показывала, что не горю желанием продолжать диалог. Но мужика это только подзадорило.
– Благодарю! Куда едете? – продолжил он.
Я оглянулась и получше разглядела собеседника. В чертах его опухшего лица читалось что-то глубоко интеллигентное и по-родному уральское. Он был одет тепло, не по погоде, в дутую куртку с криво заштопанными дырами на рукавах. На лице была седая щетина, а глубокие морщины обрамляли ярко-голубые глаза. Пальцы у него были толстые и короткие, как сосиски. С ним не было страшно, только неприятно пахло, но я решила не показывать виду. Он и так все понимал, а мне вдруг стало его по-человечески жаль.
– Магнитка, – робко ответила я.
– Вы не подумайте, я не попрошайка какой-то, я порядочный человек, – не обращая внимания на мой ответ, продолжил мужчина, периодически прерываясь на икоту, – я, как бы это, ик, сказать, попал в тяжелые жизненные обстоятельства. Ик!
Я сочувствующе ожидала продолжения его рассказа, глядя ему в глаза.
– Жена вот ушла, детей забрала. Знать меня не хотят… Я на комбинате тридцать лет отпахал, и все зазря. Начальник, гад, подставил. – Мужик пожал плечами. – Так меня и поперли с работы.
– Как подставил?
– Да там, ик, гнида редкостная. Все на меня свалил…
Резкий голос проводницы прервал разговор.
– А ну иди отсюда, поезд трогается!
Мужик затянулся сигаретой, кивая, и попрощался.
– Ну, давайте, удачи.
– И вам!
Когда он ушел, стало горько во рту, и тяжело дышалось. До отправления оставалось несколько минут. Я вышла подышать и проветриться. Стоя у вагона, я непрерывно прокручивала наш диалог в голове. Наших дедов учили работать за станком и ковать детали для передовой, рыть окопы и строить заводы, прокладывать рельсы для БАМа, копать котлованы и поднимать целину. Наши отцы не рыли окопы, их не учили прокладывать рельсы и копать котлованы. Да и быть отцами их тоже никто не учил. Странно, что до сих пор не учат такому большому и важному делу. Может быть, поэтому из них ничего не вышло?