Ловко отмахиваясь от назойливых дядек в кепках-козырьках, как от июньских комаров, я заприметила немолодого мужичка в дерматиновой куртке, который размеренно докуривал сигарету, облокотившись на темно-зеленую «Ниву». Поймав мой взгляд, он резко спохватился, суетно затянулся и отбросил сигарету. Я настойчиво приближалась к нему.
– Садись, красавица, куда надо, доедем! – на улыбке протянул таксист.
Небрежно закинув рюкзак на заднее сиденье авто, я разместилась на переднем и огляделась. Внутри «ласточка» выглядела изящнее, чем снаружи: шариковые подстилки, елочный ароматизатор на зеркале, иконка на торпедо и венчающий картину стойкий аромат табака и сосиски в тесте. В общем, все по фэн-шуй. Во всем этом убранстве читалась глубокая любовь владельца, трогательная забота к уже немолодой, зато верной и надежной машине.
Дядька брякнулся на водительское кресло и с третьей попытки завел машину. Она недовольно забурчала и затряслась, будто потревожили спящее животное.
– Мне до Никольского. Долго ехать? – спросила я.
– Часа четыре. Ничего, с ветерком домчим, много не возьму. Ты это, поди, москвичка. Как там погодка у вас?
– Да нет. Я из Екатеринбурга.
– А, так ты наша, местная! – расплылся в улыбке водитель. – Ехать нам немало, поэтому садись удобнее, и давай знакомиться. Меня Василий зовут.
– А можно дядя Вася называть?
– Конечно! – не отрываясь от дороги, протянул дядя Вася и подкрутил звук на магнитофоне.
– У вас в салоне так… уютно.
– Ну спасибо, я ж чтобы глазу было любо-дорого смотреть делал. Знаешь, я ведь таксую так, для души, да сколымить, копейку отложить.
По радио играло что-то из Smokie. Я вспомнила, как каждый Новый год мы включали концерты легенд ретромузыки и, сидя за раскладным столом, встречали праздник. К нам еще приходили соседи и друзья бабушки – завсегдатаи семейных посиделок. Баба Надя была на марафете: с кудрями, выкрашенными в бордовый, свежим маникюром, коралловыми бусами и перламутровой помадой, а дед Юра в глаженой рубашке и с часами, которые тогда казались дорогими, потому что блестели при свете желтых ламп. Впрочем, так образцовая семейная пара выглядела лишь до четвертой рюмки, после которой их было не узнать, потому что они умели веселиться по-настоящему, по-уральски.
Между тем водитель вальяжно крутил руль из стороны в сторону, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. В отражении зеркала я заметила, как он нахмурил брови и пробубнил пару «ласковых», когда лихач на красном «лексусе» попытался обогнать нас. На светофорах дядя Вася ворчал на нерасторопных водил с башкирскими номерами на потертых бамперах.
– А у вас дети есть? – вдруг вырвалось у меня.
Он расплылся в улыбке.
– Есть, два сына и дочка. Хе-хе. Они взрослые уже. Выпорхнули из гнезда.
На последних словах голос мужчины чуть дрогнул.
– Внуки?
– Да, вот пару месяцев назад родилась внучка.
Сын от нее не отходит. Часто ведь говорят, что мужчины хотят сыновей, а любят больше дочек. Дядя Вася непринужденно улыбался. Я тоже.
Мы проезжали мимо типовых блочных многоэтажек. Над городом висело серое облако дыма, нежно обволакивая крыши неприветливых домов. Город напоминал о забытой, некогда большой истории маленького промышленного города, задуманного как город-сад, невоплощенный социалистический Эдем.
В окне плыли вереницы угрюмых строений, шагали в ряд, как школьники на уроке физры. Проезжая «культурный центр», я удивилась обилию домов, построенных по типу усадеб с обилием лепнины и вензелей. Их наверняка строили после революции, попутно вписывая недостающие страницы в историю города. Широкая дорога сменилась на петляющие закоулки, такие, которые могли знать только местные водители.
– А что это за палатка? – Я коснулась указательным пальцем мутного окна и всмотрелась в геометрическое строение, похожее на монумент.
– Это наша гордость – первое поселение металлургов.