Размеры кафе не предполагали секретности диалогов, которые велись за столами, поэтому при желании было легко подслушать, о чем говорят.
– А я ему: Михалыч, да ты сам-то давно на прицепе? А он мне говорит: я пусть и с прицепом, но зато не на буксире, как некоторые!
Мужики развалились на пластиковых стульях так, будто восседали на обитых бархатом креслах. Я еле разбирала реплики из общего потока звуков отхлебывания чая, жевания пирожков, лая собаки и какого-то грудного дикого смеха мужиков. Хотя особых поводов для веселья не было, хохот гулом стоял в небольшом заведении. Стало звенеть в ушах и мутить.
– Я ему подмигиваю, мол, гайцы, а он прет – не видит, так они его на том километре и хлопнули.
Раздался хохот.
Тетка-татарка все так же неразборчиво щебетала, стоя за витриной с булками. Я уселась за стол и стала разглядывать компанию мужчин. У них всех было что-то схожее во внешности, что определяло их общее дело. Я не могла понять, что именно: морщинистое красное лицо, грубые руки с мозолями или… Вдруг одернула себя, осознав, что таращусь на них, и рассеянно уставилась в пустоту, прислушиваясь к разговору.
– Я выхожу, говорю: ты где, коза, права купила, тебе зеркала повесили, чтобы ты ресницы в них красила?
– Да, понакупили и потом кренделя на дорогах выписывают.
– А потому что за это надо взяться тем, кто сидит штаны протирает в Думе. А по ящику болтать много ума не надо.
– Да это так, в глаза пыль пустить, только вот на деле что – жизнь поросячья, сидишь, объедки жрешь и думаешь, как велика держава…
– Не говори, да нас за дураков держат! Взять вот, мне турбину поставили за двадцать тыщ! Это на каком металлоломе они ее отрыли? На «ауди» с рук за сорок покупают! Сволочи!
– Не говори, Петрович, а потому, что посадили управлять этих толстозадых, мол, с Москвы прислали, а что мне Москва ваша? Че они там, знают, как у нас метет тут?
– Да дай Бог уж доедем! Ниче, тридцать лет откатали, Бог даст – еще поездим!
Пластиковый табурет был такой неудобный, что я стала ерзать. Он как будто негласно намекал на то, что нам пора обратно в дорогу и, мол, «не засиживайтесь». Дядя Вася уплетал вчерашние манты, не обращая внимания на меня, а тетка очарованно уставилась на него из-за прилавка, предаваясь наивным женским фантазиям. Как ни крути, путь к сердцу мужчины лежит через «Кафе “Берзка”».
Елочка на зеркале гипнотически раскачивалась из стороны в сторону, и я задремала от тихой мелодии шансона и ноющей усталости. Последний час в дороге я мирно спала.
Дядя Вася разбудил меня. Мы затормозили у автобусной остановки, впереди была асфальтированная дорога, слева от дороги стояла полуразрушенная церковь, выложенная красным кирпичом. Я вышла из машины и только в тот момент поняла, что уехала черт-те с кем черт знает куда искать черт знает кого. Какая же я дура! Дура!
– Ну вот, приехали. Отсюда минут пятнадцать до деревни на автобусе, там дорога плохая начинается, – сказал дядя Вася, подавая мой рюкзак.
Я протянула две тысячи и посмотрела на водителя в ожидании одобрительного знака. Он вскинул брови и улыбнулся. Мы быстро попрощались, и машина скрылась в гуще деревьев. Много дала. Дура.
Я доковыляла до лавочки и уселась. Мои длинные (как мне до этого казалось) ноги свисали с высокой скамейки. Хотя скамейка была не такая уж и высокая. Или ноги у меня не такие уж длинные. Я подняла глаза на сосны, устремившиеся ветками ввысь, и стало страшно от звенящей в ушах тишины леса.
Вдруг накатили слезы. Я почувствовала себя крошечной девочкой, про которую все забыли и которую оставили здесь одну. Я разревелась, как пятилетний ребенок, которому только что отказали в покупке шоколада.
Вокруг высились безмолвные сосны – случайные свидетели моего детского заливистого плача. Я сидела и ревела. Ревела как тогда – в пять лет, захлебываясь слезами после скандала из-за наклеенной бумажки на дверь подъезда. И как тогда в одиннадцать, после драки с одноклассницей, которая назвала меня «дурой без отца». И как тогда в двадцать, когда, получив новенький бордовый паспорт, пялилась в пустую строку под графой «Отчество». Пусто.
Пусто там, где должен быть папа.
Пусто.
Вот мой папа.
Пусто.
Я рисовала закладки на 23 Февраля, чтобы они неизбежно отправились в урну, потому что дарить мне было их некому. Я молчала, когда меня дразнили одноклассники, потому что не могла сказать гнусное, колющее «я папе расскажу».